Земля под подошвами была сырая ещё с ночи.

Постоял ещё.

В голове было то же, что и за столом в три часа. Только теперь не за столом, а здесь, у креста. И от того, что у креста, легче не стало, но и тяжелее не стало тоже. Стало по-другому. Как будто тяжесть, которая ночью лежала в груди, при солнце разложилась по всей земле от меня до того дальнего угла, где у нас хоронят войну. Это не убрало её. Это её распределило.

В дальнем углу под берёзой стояла братская плита девяти односельчан, погибших в сорок третьем при наступлении. Я знал поимённо троих — родственников живущих сейчас. На плите рассмотрел отсюда только размытые буквы. Но имена помнил — Илья Семёнович Кузнецов, Пётр Дмитриевич Лопухов, Михаил Лаврентьевич Назаров. Их трое внуков сейчас работали в «Рассвете».

Я подумал тогда о том, о чём не имею права думать, но всё равно думаю: что у меня была своя дорога, на которой меня в эти места и к этим людям могло не привести. На той, ненайденной, дороге — тёти Маруси я бы не знал. И Кузьмича не знал. И Антонины не знал. И они меня не знали бы. Эта мысль в моей голове ходила тяжелее, чем должна была ходить у обычного человека. Но называть её иначе я не имел права даже сейчас.

Мысль, которая в нормальные дни не лезла. Сегодня лезла. Я с ней посидел, не пытаясь её прогнать. Прогнать было всё равно нечем.

Шаги от калитки. Тяжёлые, неровные, со скрипом проволоки на петле. Я не обернулся.

Кузьмич подошёл, постоял в трёх шагах за моей спиной. Я знал, что он постоит ровно столько, сколько нужно, чтобы не подойти ближе, не назвавшись, и не уйти, не назвавшись.

— Палваслич, — донеслось у меня за плечом негромко.

— Кузьмич, — отозвался я, не оборачиваясь.

Он подошёл, встал слева, на той же дорожке, не доходя до могилы шага. Кепка в руке. Кепку он снял ещё у калитки — это я понял по тому, что в его волосах был след от лба, который не успел разгладиться.

Постояли вдвоём.

— Тёть Марусина, — отметил он, не глядя на меня, а через крест в сторону.

— Её, — отозвался я.

— Я её крестил в шестьдесят втором. Тайком. Она просила. У нас тогда тут не было кого. Я отнёс к отцу Михею в Курск, в село, которое за линией.

Я этого не знал. Одна из тех деревенских историй, которые в наших местах рассказываются не сразу, а спустя двадцать четыре года, в мае, у могилы той, кого крестили.

— Палваслич, ты чего? — донеслось от Кузьмича через паузу.

— Не очень, — ответил я.

— Бывает.

Это он произнёс ровно. Без сочувствия в том смысле, в каком сочувствие пытается уговорить. Без вопроса. С тем «бывает», которое в деревенских устах значит «мы все через это идём, и я через это шёл, и тебе с этого никуда».