Валентина вышла в халате, тёплых носках. Подошла, села напротив, опустила руки на стол. Помолчала. Я не повернулся к ней, только подвинул вторую кружку, в которой к этому часу я обычно заваривал на двоих — на случай, если она встанет в туалет и зайдёт.

— Паш, — окликнула она тихо.

— Да, — отозвался я.

— Ты не спишь четвёртую ночь.

— Не сплю, — подтвердил я, не повернувшись.

— Что?

Я давно понимал, что разговор этот будет. С тех пор, как в школе на крыльце она произнесла «ты знал», а я ответил «готовился к худшему», и Лёха за рулём смотрел на тополя и не наблюдал, — с того дня видел, что школа была не место, и крыльцо не место, и что Валентина выберет момент сама. Думал, нескоро. Я ошибся.

— Валь, — выдохнул я и налил ей чая. Сахар она брала. Положил ложку. — Валь, я знал.

Она не переспросила.

— Не так, как ты, может быть, сейчас думаешь, — начал я медленно. — Не так, чтобы прийти в обком и положить на стол число, место и фамилии. Не так, чтобы мне поверили. Но что будет большое — понимал. С весны держал в голове. С зимы держал. С прошлой осени уже готовился к худшему так, как мог в моём положении.

Она держала кружку обеими руками. Смотрела на стол перед собой. Не на меня.

— И я не пошёл выше. Я не позвонил никому из тех, кто мог бы услышать. Я понимал: меня снимут раньше, чем дослушают. И если меня снимут, то наше село не успеет. Поэтому я делал на село.

Я остановился.

В этой комнате — кроме нас, спящей Кати за стеной, гудящего за окном далёкого трактора (Андрей в первую ночь, у нас уже посевная вторая началась) — больше никого не было. Но я выбирал слова так, как если бы в углу сидел Семихин и записывал.

Сказать вслух «двадцать шестое апреля» я не мог. Даже здесь не мог. Не из недоверия к Валентине. А потому что сказанное вслух становилось уже не знанием — оно становилось приговором нам обоим. Я держал в голове и число, и место с точностью до названия посёлка, и какие потом вырастут цифры заболеваемости, и через сколько лет, и в каких областях. Держал так, как держат тяжёлый предмет, который нельзя выпускать из рук, даже если рука затекла.

Я выбрал «большое».

— Спасти, Валь, я мог только своих. Деревню. Пятёрку соседних. Если бы я пошёл выше — я бы и своих не спас. Меня бы сняли в апреле. Йодид у наших детей этой весной был бы не таблеткой в школьном медпункте, а талоном из аптеки, который аптека выпишет через год. И у Кати тоже. Через год.

Я остановился.

— Я не страну спасал. Я страну не спас.

Я первый раз за эти недели произнёс это вслух.

Валентина не шевельнулась.

Прошла, может, минута. Может, две. Я в эту минуту в голове перебирал — что сейчас. Уйдёт, не уйдёт. Спросит, не спросит. Скажет «как ты мог», скажет «зачем ты мне это сейчас», скажет «я знала».