— Серьёзная тема, — отозвался я.

— Я ничего не думаю. Я живу.

Я ничего на это не ответил, потому что отвечать было нечем.

Катя выпила свой чай. Поднялась. Поцеловала меня в макушку — тем поцелуем, каким она в третьем классе целовала после уроков, и который вернулся к ней этой весной, без объяснений, и я первый раз заметил его возврат только сейчас.

— Я в школу. Маме передай — я учебники не забыла, — окликнула она от двери.

— Передам.

Дверь хлопнула.

Валентина в это время уже была в школе сама — она выходила в семь.

Я допил чай. Молоко стояло в кружке тонким верхним слоем — она налила сверху, не размешав, как любила с детства.

В правление я пришёл к восьми.

Зинаида Фёдоровна за столом, очки на кончике носа, толстая папка апрельских бумаг. Шапки уже не было, в коридоре пахло мокрым полом — Нюра помыла перед открытием.

Зашёл в свой кабинет. Лампа на столе горела.

Двадцать пятого апреля я её зажёг и не гасил с тех пор. Сегодня было двадцатое мая, понедельник. Двадцать шесть дней.

Снял пиджак, повесил на спинку. Сел.

В дверь стукнули.

— Заходи, — отозвался я, не поднимая головы.

Артур зашёл, поставил кейс на тумбочку. Сел напротив, не снимая плаща. Плащ у него был светлый — он его носил с апреля по июнь, сколько я его помнил. Я перебрал бумаги на столе, отложил.

Артур не начинал. Сидел и смотрел на лампу.

— Двадцать шестой день, — отметил он.

— Двадцать шестой, — подтвердил я.

— Дорохов. Ты вернулся?

— Вернулся.

Он подождал.

— Точно?

— Точно, Артур. Точно, — повторил я.

Он смотрел.

Я протянул руку через стол и выключил лампу.

Стало то освещение, которое в восьмом часу мая в кабинете правления получается само — из большого окна, выходящего на восток, через тюль. Свет лёг на бумаги мягче, чем электрический. Я этого не замечал двадцать шесть дней.

Артур обозначил коротким кивком, что увидел.

— Тогда давай по бюджету. Зинаида подсчитала, нам по фуражному — будет минус два с половиной к плану, не два. Я тебе покажу, где.

Он открыл кейс.

Мы работали.

В двенадцать пришёл Кузьмич — спросить про брезент на втором поле. В половине первого Антонина, по молоку. В два Лёха, отчёт по машинам. Зинаида занесла подписать ведомость. Я подписал, как подписывал всегда — двумя движениями, через бумажку-разворот, не глядя на сумму, потому что сумму я к этому числу мая знал поимённо.

День шёл как все рабочие дни. Никто не спросил про лампу. Никто не произнёс «вернулся». Никто никак не отметил, что во вторник прошлой недели я ходил без шапки и без пиджака, а сегодня — в пиджаке, и что между этими двумя точками у меня внутри прошло что-то такое, о чём в правлении не говорят. Деревня, в которой ты шестой год председатель, такие вещи замечает сразу и отмечает молчанием. У них своя манера — отмечать молчанием то, что другие отмечают речью.