— Расходимся. К пятнице — у меня сводки.

Поднялись, разошлись. Антонина задержалась в дверях:

— Палваслич. Бэла ваша когда?

Я посмотрел на неё.

— Какая Бэла?

— Артурова. Жена. Слухи.

— Слухов у нас в деревне два сорта — точные и быстрые. Этот — какой?

— Точный.

— Тогда — скоро.

Антонина кивнула и вышла.

После планёрки я остался в кабинете один. Нина ушла переписывать сводку набело, Зинаида Фёдоровна с утра в районе по бухгалтерии, секретарь Лена принесла стопку входящих и закрыла за собой дверь.

Я перебрал бумаги. Письмо из обкома с резолюцией Стрельникова — стандарт, по уборочной восемьдесят третьего, постфактум. Сводка цен на молоко по области, январь восемьдесят четвёртого, без изменений к декабрю. Запрос из «Зари» от Лиды Ткачёвой — «дайте материал к Восьмому марта по дояркам». Письмо тёти Маруси из Ярославля, сестре Антонины, переслали через правление, потому что у Антонины адрес неполный.

В углу стола, на тумбочке, стоял «Рекорд», переключённый на первую программу, со звуком на минимуме. На экране — Черненко. Не сегодняшний, плёнка ноябрьская, по-моему; диктор за кадром говорил про «выполнение решений ноябрьского Пленума». Лицо у генсека было серое, тяжёлое, с одышкой видной даже без звука. На долгий срок это не было похоже. Ни по лицу, ни по голосу, ни по тому, как диктор осторожно обходил каждую фразу.

Я выключил телевизор. Посевную восемьдесят пятого всё равно придётся планировать уже при другой погоде.

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Дорохов слушает.

— Павел Васильевич? Корытин.

Голос у Корытина за зиму не изменился. Сухой, ровный, тембр московского кабинета, в котором телефон поднимают со второго гудка.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Павел Васильевич. Не отрываю?

— Слушаю.

— Коротко. У вас как — рабочий ритм?

— Рабочий. С сегодняшнего.

— Хорошо. У нас, как Вы понимаете, ритм переменился. Без подробностей: в Москве сейчас не говорят громче, чем нужно, и не пишут больше, чем разрешено. Это понятно?

— Понятно.

— Это не значит, что круг распался. Это значит, что круг работает иначе.

— Слышу.

— Левин просил передать: апрель. Семинар по хозрасчёту в сельском хозяйстве, у него на квартире, рабочий формат. Третья суббота месяца. Если Ваша посевная позволит — он рад будет видеть.

— Третья суббота апреля — это четырнадцатое.

— Двадцать первое. Четырнадцатое — вторая.

— Принято. Запишу.

— Ещё один момент, Павел Васильевич. По вашему хозрасчёту — бумаги, которые мы готовили в восемьдесят третьем, в силе. Они защищены прежним курсом. Сейчас никто их не отменяет, никто не подтверждает. Они лежат. Это лучшее из возможного на сегодня.