Семёныч долго молчал. Положил полотенце ровно, сложив пополам.

— Павел Васильевич, я ветеринар, не самогонный инспектор.

— Ты не инспектор. Ты — тот, кто ходит по дворам и смотрит, чтобы наши не помёрли. Это — твоя профессия. Только теперь к скоту добавятся — мужики.

Он коротко усмехнулся, без злости. Это был тот семёнычевский смешок, который у него прорезался очень редко и означал не «смешно», а «я понял, и я согласен, и мне неуютно от того, что согласен».

— Если кто спросит — что я говорю?

— «Председатель попросил по пожарной безопасности проверить трубу и выходное колено. Чтобы не было задымления хаты». Если человек толковый — поймёт. Если бестолковый — будет рад, что ему трубу заодно почистили.

— А Нина?

— Нина знает. То есть — не знает, но не спросит. Это тот случай, когда между «знает» и «не спросит» — всё расстояние партийной работы.

— А если ОБХСС?

— ОБХСС — другой теперь. Селезнёв в сентябре ездил, ты помнишь. Этот год они на крупные склады смотреть будут, на райпотребсоюзы. До дворов руки дойдут позже. К тому времени — у нас будет годовая отчётность, в которой мы — образцовые.

Семёныч посмотрел на Тимофея. Тимофей открыл оба глаза.

— Хорошо, — сказал Семёныч. — Я начну с деда Григорьича. У него уже всё стоит во дворе с зимы — от старой партии сахара, что в феврале по талонам выкупил впрок. Аппарат он гнал ещё при Хрущёве, потом бросил, а сейчас, я слышал, опять поставил.

— Начинай с него.

Я встал. У двери обернулся.

— Сергей Иванович. — Я смотрел не на него, а в окно изолятора, где над двором фермы кружила пара ворон. — Это у нас не «серая зона». Это — белая. Серая — это когда мрут. Белая — это когда живут.

— Я понял, Павел Васильевич, — сказал Семёныч.

Это был первый раз за полгода, когда он произнёс моё имя-отчество без паузы, ровно, как ровно произносят то, что приняли как своё.

Третьего июня, в понедельник, новые правила вступили в силу. До двух часов дня магазин не имел права отпускать спиртное — никакое. В будни — до семи вечера, в выходные — режим тот же. По Рассветово стало непривычно тихо в первые два дня; не потому, что не пили, а потому, что переучивались.

В среду пятого я заехал в магазин № 2. Лиза стояла за прилавком в новом халате — не белом, а сером в мелкую клетку: Зинаида Фёдоровна списала ткань с переработочного запаса, Антонина выдала, специально для лета, чтобы не маркий. На витрине, там, где до апреля стояли четыре ряда водочных бутылок, было теперь два ряда, перетасованных по-разному в зависимости от того, что осталось в обороте после вторничного завоза. Этикетки мелькали — «Старка» одинокая, штук пять; «Пшеничная» — больше; «Особая» — полряда. Пустую часть полки Лиза по моему поручению заняла стеклянными банками: солёные огурцы, маринованные помидоры, грибы в собственном соку, — «Рассветовские» этикетки, рукописно вписанная дата. Под банками — дощечка «Для приятного застолья». Текст придумала Бэла. Получилось — без сатиры, спокойно.