А отец стоит над ней. Дышит тяжело. Кулак все еще сжат.
Только что он этой рукой бил ее по лицу.
— Какого хрена? — ору так, что голос срывается. В ушах пульсирует кровь. Повторяю снова: — Что ты, боясь, делаешь? Отойди от нее!
Отец снова бросает на меня ненавидящий взгляд. Смотрит так, будто я не человек, а насекомое, которое случайно залетело в его дом.
— Ты какого лешего тут делаешь? — голос низкий, спокойный. Слишком спокойный для того, кто только что избивал женщину. — Без разрешения зашел в мой дом. Лезешь в наши отношения. Ты кто такой, соплях.
«Мой дом», — произносит слова так, словно этот дом принадлежит божеству. И без его дозволения сюда даже воздух не должен проникать.
А я пялюсь на женщину на полу. Она настолько беззащитна, совсем не выглядит так, как на дне рождении. Тогда от нее веяло стервозностью. Не было ни малейшего сомнения, что она с отцом ради денег.
А сейчас я так не думаю…
Она хочет защитить дочь, потому что саму спасти не может.
Мой папаша никогда не был с ней счастлив. Как и она с ним…
Тогда почему она долгие годы тут?
Ведь я был уверен, что он нас бросил ради любви. Ради женщины, которую полюбил больше, чем мать. Больше, чем нас. Я ненавидел ее за это годами. Ненавидел Амину, просто потому, что она росла в этом «великом чувстве», когда мы ползли ради куска хлеба.
Нет. Эта женщина ни в чем не виновата. Он, кажется, силой держит ее при себе.
Как вещь. Или собачку, которую можно бить ногой, если лает не вовремя.
Он не ушел от нас к ней. Он ушел только потому, что он — тиран. Конченый, больной ублюдок, который не способен любить никого. Который всех, кто оказывается рядом, подминает под себя. Ломает хребты. Высасывает жизнь.
Больше не хочу смотреть на эту картину.
— Я сказал — отойди от женщины, — рычу. Делаю шаг вперед. — Повторять не буду.
Отец скалится. Складывает руки на груди, даже не думает отступать.
— Ты пришел защищать чужую телку? — усмехается. Глаза мутные, злые. Он пьян. — Она тебе заплатила, сынок? Или ты просто трахаешь ее дочь, вот и совесть проснулась?
Кровь стучит в висках. Закипает от злости. Я делаю еще один шаг вперед:
— Не смей произносить ее имя. Понял меня? Не смей даже открывать свой поганый рот, когда речь о ней.
— О ком? О шлюхе, которая раздвинула ноги при первой же возможности? Как долго вы знакомы? — отец ухмыляется. — Она как мать — продажная девка. Ей лишь бы к деньгам поближе. А ты...
Отец не заканчивает., потому что я больше не слушаю.
Срываюсь с места так быстро, что сам не успеваю сообразить. В два шага пересекаю гостиную, хватаю его за грудки. Швыряю на стену с такой силой, что картина падает со звоном стекла.