— Это я, господин, — промямлил я, старательно делая голос дрожащим. — Не крыса. Не надо меня в котёл.

— Оно ещё и говорит, — захлебнулся толстяк, тыча в меня своей огромной деревянной ложкой.

А вот надсмотрщик оборвал смех резко, без перехода, и от этого стало особенно ясно, что дурачится он только пока ему весело.

— Быстро вставай, — рявкнул он. — Или очень захочешь вот этого.

Он показал мне бич. Не как угрозу даже, а как напоминание о порядке вещей.

Эту примитивную остроту они использовали уже не единожды, когда раньше сравнивали меня с безрогим хеком или облысевшим пещерным гоблином, и всякий раз искренне радовались рождению невероятно тонкого юмора. В своей прошлой жизни я бы непременно удивился тому факту, что можно так долго и увлечённо ржать над одной и той же непроходимой тупостью, но теперь иллюзий у меня не оставалось. Память у кинокефалов оказалась весьма короткой, а первобытная радость от абсолютной власти над беззащитными пленниками никуда не исчезала.

Вот только, отвечать ударом на удар сейчас категорически запрещалось, и эту нехитрую истину я выучил на собственной шкуре. Когда эти животные издевались лично надо мной, сдерживать первобытную ярость ещё как-то получалось, но стоило им приняться за Молдру, Фэйю, Зэна или даже за кого-то из безропотных гоблинов, терпение стремительно таяло. В такие гнилые моменты мне приходилось до хруста сжимать челюсти, чтобы не воплотить из скрытого перстня Посох Алдара и не начать решать накопившиеся вопросы самым примитивным способом из всех доступных вооружённому злому человеку. До сегодняшнего дня моей внутренней воли хватало для сохранения маскировки, причём вовсе не от внезапно проснувшейся доброты. С каждым проведённым в подземелье днём я всё яснее осознавал неподъёмную цену любого эмоционального срыва. Мои руки постепенно становились сильнее, ноги приобретали невиданную выносливость, а спина и плечи крепли под тяжестью таскаемой породы. Дыхательные практики Ци и медитация в движении работали неторопливо, но исправно, неуклонно меняя структуру моего тела и проясняя голову. Сорваться на дешёвую кровавую ярость ради минутного удовольствия проломить собачью башку означало не просто похоронить весь прогресс, но и обречь остальных рабов на мучительную смерть.

Подавив глухое внутреннее шипение от боли в отбитых коленях, я намеренно изобразил предельную неуклюжесть жалкого создания. Мои руки словно сами собой разъехались в скользкой холодной жиже, и я с громким чавканьем снова плюхнулся пузом в грязь, заставив обоих ублюдков заржать с удвоенной силой. Окончательно войдя в роль бесправной забитой твари, я жалко уселся в луже, втянул голову в плечи и затравленно обернулся к мучителям. Старательно добавляя в голос мелкую дрожь, я промямлил: