И снова королева не дала ему умереть.
Покалеченный, а значит почти бесполезный для прежней роли, он прошёл через ещё одну трансформацию. Так Неун стал принцем. Выше принцев в семьях антов стояли только королевы-матери. Вот только, теперь он был один.
Что именно кольнуло его сейчас в груди, он не стал бы описывать словами. Горечь утраты народа, семьи, прежнего смысла жизни. Или, быть может, в нём наконец проснулись те чувства, про которые двуногие так любят писать, петь и врать друг другу у костров. Но что бы это ни было, оно не могло изменить главного. Долг всегда выше чувства. Поэтому Неун открыл глаза, коротко осмотрелся и пошёл дальше.
Чёрные, как ночные провалы, круглые глаза скользнули по знакомой местности. Он много раз кочевал здесь. Последние три десятка Маршей он вёл Сииду сам. Цель была уже близко. Одинокая фигура переложила алебарду на плечо и продолжила путь.
Под Драконьим Хребтом
Вода весело журчала по камню, и этот чистый переливчатый звук совершенно не вязался с нашим рабским положением, словно никаких плетей, кандалов и Рваного Уха с его собакоголовой сворой поблизости не существовало вовсе. Мне казалось, будто древние цвергские катакомбы по-прежнему принадлежали только замшелому камню и гулкой первозданной тишине. Из всех сырых подземелий, куда мне за последние дни довелось забрести с тяжёлыми вёдрами, ржавым кайлом и корявым коромыслом, именно этот глухой тупик я ценил больше прочих, если слово «ценил» вообще применимо к паршивому существованию под толщей Драконьего Хребта. В это отдалённое ответвление редко совались даже самые дотошные надзиратели, поэтому я мог на пару минут перевести дух, пока ледяной ручей срывался с шестиметровой высоты и с глухим рокотом разбивался о гранитное дно. За долгие века падающая вода выточила в монолите идеально круглую купель, из которой поток уже с обычным звенящим плеском вырывался наружу и торопливо бежал дальше по неровному полу штрека. Я часто ловил себя на мысли, что эта упрямая стихия, пробивающая себе путь сквозь сплошной камень, оказалась разумнее и человечнее многих двуногих обитателей нашего лагеря.
Носить воду отсюда по здравому размышлению не требовалось вовсе, поскольку дальше по ходу извилистого тоннеля ручеёк как раз энергично сбегал в ту самую просторную пещеру, где нас и держали на положении рабочего скота. Проблема заключалась в том, что волосатые кинокефалы относились к санитарии примерно так же, как я к идее добровольно лечь под их сыромятную плеть ради укрепления характера. Протекающий прямо через лагерь ручей эти твари успели основательно загадить, заплевать, затоптать сапогами и превратить в зловонную клоаку. Жидкостью из этого мутного потока совершенно не хотелось наполнять пищевой котёл. Именно поэтому время от времени кого-то из рабов гнали по скользким камням к купели, чтобы набрать действительно чистой ледяной воды. Сегодня этим назначенным счастливчиком оказался я, и теперь мне предстояло тащить полные деревянные бадьи обратно в вонючую темноту.