Именно в эту секунду я внезапно ощутил вещь, к которой совершенно не привык за время одиночных скитаний, поскольку все эти люди сейчас напряжённо слушали именно меня. Не только импульсивный Дакай или расчётливая Молдра, но и все остальные молчаливые, злые и до предела измученные каторгой рабы ловили каждое моё слово. Даже флегматичный Зэн, который обычно относился к окружающей реальности так, словно жизнь уже безвозвратно испортила ему все возможные сюрпризы, перестал рубить неподатливую породу и предельно внимательно смотрел в мою сторону.

Молдра тоже не отрывала от меня пристального взгляда, и, не знай я её прагматичного характера, мог бы опрометчиво решить, что она проявляет специфический женский интерес. Однако эта суровая воительница явно просто в уме просчитывала предложенный расклад, взвешивая наши скудные шансы на успех. Ощущение чужого доверия казалось тяжёлым и непривычным, ведь ещё совсем недавно эти оборванцы делились со мной своей скудной порцией каши просто из жалости или порядочности. Теперь они не просто поддерживали во мне жизнь едой, а были реально готовы подчиняться моим решениям, признавая за мной право вести их за собой. То ли охота на рофа и пещерного кота сдвинула баланс в мою пользу, то ли я просто доказал свою полезность в забое, но с этого самого момента я уже не имел никакого морального права делать вид, будто всё происходящее меня совершенно не касается.

— Не сейчас, — сказал я Дакаю уже тише. — Сейчас уходим. Рваному Уху отомстим потом, когда будем готовы. А мстить впопыхах, только потому что у тебя кровь кипит, — отличный способ сдохнуть глупо и ничего не исправить.

Молдра, до этого молчавшая, подняла голову от пола, который упорно разглядывала последние несколько минут, и спокойно добавила:

— Если бежать, то именно в такую ночь. Когда их меньше, а толстяк останется у котла. Второго такого шанса может не быть из-за того что мы все ослабнем.

Мне её аргументов хватило с избытком, и раз уж сама Молдра открыто встала на мою сторону, спорить больше никто из присутствующих рабов не стал.

Фэйа подошла ко мне и, не произнеся и слова, предельно осторожно коснулась прохладными пальцами моей саднящей разбитой брови. Её лёгкое прикосновение казалось деловитым и оценивающим, но в нём отчётливо чувствовалось куда больше искреннего участия, чем в любом громком причитании или оханье. Внимательно разглядывая моё покрытое ссадинами лицо в неверном дрожащем свете чадящего факела

— Быстро затягивается, — сказала она, осмотрев мои раны в колеблющихся отблесках тусклого пламени. — Ещё одна твоя странность?