* * *

Тёмное лицо Дакая перекосило так, будто он уже видел перед собой не жирного кашевара Рваного Уха, а всю стаю разом, сожжённую, зарезанную и втоптанную в камень, и именно в эту секунду я окончательно понял, что наш тихий план побега только что завершился, не успев толком родиться. Топор в его руках обрушился сверху вниз быстро и по-молодецкой яростью, которая очень помогает решиться на первый удар, зато очень плохо дружит с расчётом. У меня в этот момент в голове, наоборот, всё стало холодным и пустым, словно кто-то за один миг вымел оттуда и страх, и надежду, и все лишние мысли, оставив только сухую, почти мерзкую ясность. Поздно что-либо менять. Поздно думать, можно ли ещё отвернуть, спрятаться, переждать. Дальше оставались одни только действия.

Посох Алдара лёг в руку сам, знакомой тяжестью, как будто только и ждал, когда я наконец перестану строить из себя умного человека и перейду к действиям, для которых в последнее время подходил лучше всего, к убийствам. Я сорвался с места раньше, чем кашевар успел проснуться окончательно, перелетел через лежавшие у стены шкуры и трижды, коротко и без всякой красоты, всадил остриё в незащищённую грудь ближайшего кинокефала, надеясь, что хоть один удар достанет до сердца. Под рукой захлюпало живое мясо, из пасти спящего вырвался не крик даже, а глухое, обиженное хрюканье, будто тварь не понимала, как это вообще посмели прервать её сытый сон. И тут справа взревел Дакай.

Вот этот его утробный рык, сорвавшийся с мальчишеского горла, и сломал нам всю внезапную атаку окончательно. Кашевар проснулся мгновенно, будто ждал именно такой подлости, вскинул свою гигантскую ложку и подставил её под древко топора, так что удар Дакая не разрубил ему череп, как должен был, а лишь с тяжёлым глухим ударом ушёл в сторону. Я потерял на оценку ситуации не больше доли секунды, но и её хватило, чтобы ещё один пёс вскочил на локтях, начал подниматься и потянуться к ножнам. Я метнулся к нему, ударил дважды в грудь, оба раза глубоко, с сопротивлением, которое мне за последние недели успело стать очень знакомым, однако тварь не легла. Псоглавец выплюнул в темноту кровавую пену, всё же рванул меч из ножен и, скорее всего, добрался бы до меня раньше, чем я выдернул бы Посох обратно, если бы в него не врезался Зэн.

Он налетел молча, всей своей сухой, жилистой массой, будто и не человек прыгнул, а каменный блок сорвавшийся с уступа, и сразу же начал работать ножом, коротко, бешено, без пафоса и попыток показать технику, которой здесь всё равно никто бы не оценил. Он бил в живот, в бок, в подмышку, куда придётся, лишь бы пёс уже не поднялся, а я в этот момент едва не отправился следом, потому что слева в меня врезался удар дубиной. Спасла только реакция, уже не раз вытаскивавшая меня из совсем уж идиотских положений. Я успел подставить древко, принял удар на Посох, однако сила в противнике сидела первобытная, тупая и очень честная. Руки отсохли до плеч, дыхание сбилось, колено само ударилось о камень, и я оказался внизу, чувствуя, как по запястьям и локтям ещё гуляет горячая, дрожащая боль.