— Сколько у тебя в поместье людей, способных держать оружие? — резко спросил я.

Чжан Гуань, не поняв, захлопал глазами:

— Ну… человек тридцать, со слугами и работниками…

Но я уже не слушал. Я распахнул дверь и крикнул в ночную тьму, где мои казаки и монголы только-только садились ужинать:

— Отряду — час! Час на еду и смену коней! Через час выступаем!

Гонка со временем, которую я вел всю эту весну, только что превратилась в гонку со смертью.

Два дня и две ночи мы неслись на север, не давая пощады ни себе, ни лошадям. Бешеная, изматывающая скачка, прерываемая лишь короткими остановками для смены коней. Люди дремали прямо в седлах, жуя на ходу пресную лепешку и запивая ее теплой водой из фляги. В ушах стоял непрерывный гул — стук сотен копыт, тяжелое дыхание, скрип упряжи.

К исходу второго дня мы вышли на большой тракт, ведущий от Мукдена. Хан, оставив свой цветастый монгольский халат и переодевшись в засаленную одежду китайского возницы, ушел вперед. Он вернулся через несколько часов, и лицо его было мрачным.

— Все правда, нойон, — сказал он, спешившись. — Под Силинцзы стоит «Всепобеждающая армия». Говорят, тысяч семь, а то и больше. Командует ими большой генерал, Цзян Цзюнь из самого Шанхая. С ним много больших пушек, что плюются огнем и железом. Каждый день бьют по стенам.

Мы свернули с тракта, уходя в перелески. Я оставил основной отряд в глубокой, поросшей лесом долине под командованием урядника Елисея. Сам, взяв с собой Хана и десяток бойцов, — двинулся вперед.

К вечеру мы вышли к гряде высоких, лесистых холмов, с которых, должен был открыться вид на город. Оставив лошадей, мы последние сотни саженей ползли на животах, раздвигая густые заросли.

И вот она, картина. Я поднес к глазам бинокль, и сердце сжалось в холодный, колючий комок.

Там, внизу, знакомые мне стены Силинцзы были, почерневшие от пожаров. В нескольких местах виднелись свежие проломы. Над крышами домов висел тяжелый, неподвижный дым. Но город был жив. Время от времени с одной из уцелевших башен раздавался хлопок выстрела, и над цинскими позициями пролетало ядро — мои люди отвечали.

А вокруг, до самого горизонта, раскинулся настоящий военный муравейник. Бесконечные ряды палаток, правильные четырехугольники укрепленных лагерей, линии осадных траншей, опоясывающих город. И — артиллерийские батареи. Я видел, как у одной из них засуетились люди, окутались клубом белого дыма, и лишь спустя несколько секунд до нас донесся глухой, тяжелый удар, от которого, казалось, содрогнулась земля.

Я опустил бинокль. Лицо окаменело. Атаковатьэто моим отрядом было даже не самоубийством. Это было ничем.