— А бой? — спросил Мышляев. — Как рубить с такой подушки?

— А им не нужно рубить! — отрезал я. — В этом вся суть. Их задача — скорость.

Я снова повернулся к карте, чертя на ней злые, ломаные линии.

— Они налетают на обоз внезапно, как саранча. В бой на конях не вступают. Спешиваются на расстоянии выстрела, пока коноводы держат лошадей в укрытии, и расстреливают охрану. У тех, как я заметил, в отличие от пехоты, остались фитильные ружья. Они не смогут ответить, а скорее всего — даже и и не поймут, откуда по ним прилетело.

Пока я говорил, глаза Лян Фу загорелись. Тактика «укусил-отбежал» оказалась ему близка. Немудрено — тайпины именно так одержали немало побед.

— Сожгли повозки, забрали самое ценное, и по свистку — снова в седла! Растворились в степи! Лошади для них — не боевые товарищи, а быстрые ноги.

Командиры переглядывались, и в их взглядах появлялась уверенность.План выглядел вполне рабочим.

— Представьте: сотня метких стрелков. Мобильных, неуловимых. Они станут для армии Ишаня призраком, ночным кошмаром. Они перережут им сухожилия, пока те будут пялиться на наши стены.

В подвале повисла тишина. План, казавшийся минуту назад безумием, на глазах обрастал плотью, превращаясь в четкую, злую, смертоносную систему.

Левицкий, как кавалерист, первым оценил изящество замысла. Он медленно кивнул.

— Драгуны на подушках… Черт побери, Сергей, это может сработать.

— Сработает, — подтвердил Лян Фу. — Мои люди быстро бегают. А на лошадях они станут ветром.

— Ну, коли так… — крякнул Софрон. — Соломы и веревок у нас хватит!

— Тогда за дело, — подвел я итог. — Отбирайте людей. Сотню лучших. Этой ночью выводим их из города.

Вдруг тяжелая дверь подвала с грохотом распахнулась. Мы схватились за оружие.

На пороге, опираясь на плечо часового, висел человек. Монгол. Запыленный настолько, что цвет одежды сливался с серой маской грязи на лице, прорезанной белками воспаленных глаз. Он шатался от предельного истощения. Вслед за ним вошел часовой из наших каторжан.

— Ваше высокоблагородие… — выдохнул «наш». — Это гонец. Прорвался прям через лагерь цинцев. Говорит, от сотника Очира!

Услышав имя Очира, я подался вперед. Монгол поднял голову, узнал меня, попытался выпрямиться.

— Белый Нойон… — прохрипел он на ломаном русском.

Сафар тут же метнулся к гонцу с флягой. Тот пил жадно, захлебываясь, потом закашлялся и заговорил — быстро, сбиваясь, на своем гортанном наречии. Сафар переводил, и с каждым его словом лица в подвале светлели.

— Очир-сотник шлет земной поклон! Просит прощения. Мы не знали о беде. Враг хитер, все дороги перекрыл. Но слухи, как ветер, просочились через скалы. Твой человек, называющий себя «Хан», сообщил — город в огне. Очир собрал людей. Мы идем.