Нойоны переглянулись. В их глазах читалось недовольство, но мой выросший авторитет, был непререкаем.

— Хорошо, — кивнул старик. — Мы подождем. Но смотри, Белый Нойон. Кровь стынет быстро. Не тяни!

Они ушли, и я остался один. Кольцо замкнулось.

«Давай, Софрон, — мысленно прошептал я. — Поторапливайся. Иначе этот котел взорвется у меня в руках».

Два дня я кормил нойонов обещаниями. Два дня я смотрел на север, в сторону гор, до боли в глазах вглядываясь в скальные пики.

На третий день, когда терпение степняков уже звенело, как перетянутая струна, наблюдатели на «Орлином гнезде» подали сигнал. Зеркало блеснуло трижды.

«Свои. Обоз».

От этой новости я не побежал — полетел на скалы!

В бинокль было видно, как по горному хребту, балансируя над пропастью, ползет длинная, извилистая цепочка.

Впереди процессии, опираясь на сучковатую палку, широко шагал бородатый человек.

Софрон.

Он сделал невозможное — прошел сквозь тайгу, перевалил через хребет и притащил людей и ценный, долгожданный груз.

Встречали их внизу, в нашей скрытой лощине, как героев, вернувшихся с того света. Софрон, похудевший, с ввалившимися глазами, но довольный, едва не сбил меня с ног медвежьими объятиями.

— Дошли, Курила, — прохрипел он, и голос его сорвался. — Думал, сдохнем в буреломе, но дошли.

— Люди?

— Сорок бойцов с прииска. И груз… — он кивнул на тяжело дышащих мулов. — Все здесь. Ни одного ящика не бросили. Два мула сорвались, но мы груз с них успели срезать.

Когда караван подняли в город и ящики с маркировкой «Western Union Telegraph Co.» внесли в подвал ямэня, у меня дрожали руки. Я знал, что там. Но боялся поверить, что «посылка» добралась сюда из самого Сан-Франциско.

— Лом! — скомандовал я.

Под взглядами я с хрустом вогнал жало лома в щель. Дерево жалобно скрипнуло. Крышка отлетела в сторону.

Внутри, в плотных свертках промасленной бумаги, пахнущие заводской смазкой и далекой Америкой, лежали они.

Резким движением я разорвал бумагу.

Внутри оказался короткий, хищный карабин. Темный орех приклада, вороненая сталь ствола. Никаких шомполов, никаких капсюлей.

— Что это? — тихо спросил Левицкий, заглядывая мне через плечо. — Ствол короткий. Для кавалерии?

— Это, Володя, смерть, — ответил я.

Взяв карабин в руки, повертел его, приложил к плечу. Тяжелый, прикладистый. Нажал кнопку на затыльнике приклада и вытянул длинную латунную трубку-магазин.

— Смотрите.

Взяв горсть патронов — унитарных, в медных гильзах, — я начал загонять их в приклад один за другим. Раз. Два. Три… Семь. Вставил трубку обратно, защелкнул.

Вскинул карабин. Моя рука легла на массивную предохранительную скобу. Резкое движение вниз — затвор открылся. Движение вверх — патрон в стволе.