Лагерь мгновенно ожил. Мои «каторжные» роты, уже знающие, что такое дисциплина, без крика и суеты похватали оружие и заняли позиции за телегами и насыпями. Гурко, уже одетый по форме, выскочил из палатки, на ходу застегивая кобуру.

— Ваше высокоблагородие, — крикнул он, — похоже, гости! И немало!

Мы поднялись на возвышенность. Я приложил к глазу тяжелую подзорную трубу.

В утренней дымке, стелющейся по степи, медленно двигалась темная, извивающаяся масса. Это был не боевой отряд. Это был исход.

Около трех десятков крытых тяжелыми кошмами повозок скрипели на неровностях. За ними пылили небольшие отары овец и табуны лошадей. А вокруг, охраняя этот кочевой город, ехали сотни всадников.

В трубу я видел их лица и одежду. Это были не монголы.

Вперед, отделившись от колонны, вылетели двое. Я узнал их сразу. Хан, в своем неизменном лисьем малахае, и Пржевальский в офицерском полушубке.

— Отбой тревоги! — скомандовал я. — Свои!

Они подскакали к подножию холма. Пржевальский, грязный, небритый, но довольный, как кот, объевшийся сметаны, козырнул.

— Нашли, ваше высокоблагородие! — доложил он, и в его голосе звенела гордость следопыта. — Беженцы из-под Кульджи. Джунгарцы, уйгуры. Воевали с цинскими карателями, их разбили, ушли через перевалы. Хотят говорить.

Колонна остановилась в полуверсте от нашего лагеря, соблюдая осторожность.

Я смотрел на них, и сердце мое билось чаще. Это была не просто толпа беженцев. Это была готовая армия, закаленная в боях.

Они разительно отличались от монголов. Мужчины — худые, жилистые, с густыми черными бородами и резкими, европеоидными чертами лиц. На головах — тюбетейки или чалмы, на плечах — полосатые халаты. Их лица, выжженные солнцем и войной, были похожи на старый пергамент, на котором написана история поражения, но не смирения.

Женщины, закутанные в темные одежды, закрывали лица, прижимая к себе детей. Дети смотрели на нас молча, огромными, недетскими глазами. От всего их табора веяло горем, пылью, потом и кровью.

Но главное — оружие. У многих за спинами висели не ржавые фитильные самопалы, а трофейные капсюльные ружья, явно отбитые у китайских солдат. На поясах — кривые бухарские сабли в потертых ножнах. Их кони были измотаны до предела, ребра торчали наружу, но это были породистые, крепкие степные скакуны, способные пройти еще тысячу верст.

От группы всадников отделился один человек. Он спешился и пошел нам навстречу.

Высокий, сухой старик с белоснежной бородой, ниспадающей на грудь. Его спина была прямой, как клинок. Глаза под густыми бровями горели тем самым огнем, который я искал, — огнем фанатика, потерявшего все, кроме чести и ненависти.