— Как ее звали? — Ирен хотелось задать множество других, более существенных вопросов, но она остановилась на этом.

— Изора. Она подарила мне эти часы, — Адрис приподнял запястье, — оставила гравировку: «Улыбайся».

Ирен нужно было воспринять этот рассказ как новые вводные, сухо и четко. Но что-то в груди заворочалось, противно заскреблось.

— Я вспомнил об этой истории не просто так. Хозяин и его люди знают о битве при Атласе и о моем участии в ней. Думаю, все это играет важную роль в понимании природы Разорванных Кругов.

Ирен облизнула пересохшие губы. Ей тоже следовало поделиться своей тайной, чтобы подкинуть новый фрагмент головоломки. Но она все никак не могла избавиться от навязчивой мысли, что эта правда неизменно повлечет за собой неприятные последствия. В семье Осоко душевные откровения никогда не поощрялись, а значит, на то были причины.

— Твой рассказ только подтверждает мою теорию о том, что имперцы вовлечены в происходящее здесь, на Вирити. Твоя история похожа на нашу историю с копритом и орбитальной станцией, — заключила Ирен, — все завязано на топливе и обмане. Но если в прошлый раз Рамоссонии удалось избежать обвинений в воровстве, то в этот раз обвинения все-таки настигли империю в лице Кориолана Герц. Аналогия есть… Похоже, под справедливостью Хозяин понимает наказание для империи? Исход битвы при Атласе сильно его задел, раз он решил заставить Рамоссонию платить по счетам...

Ирен оборвала свои рассуждения, заметив, что Адрис все еще смотрит на часы, водя пальцами по гравировке. Он выбрал нечестный путь к достижению цели. Тут уже никакие оправдания не помогут. Да и нужны ли ему теперь оправдания? Адрис увидел цену своих решений, потерял дорогого человека, уважение семьи, попал в ссылку. И теперь, несмотря ни на что, искал выход.

Ирен смотрела на него слишком пристально. Она чувствовала, что пришло время произнести заготовленную еще неделю назад речь. Ей казалось, что тщательно подобранные слова отразят ее мысли, позволят Адрису понять, что она ценит знакомство с ним, хоть оно и бывает сопряжено с риском. Ирен хотела, чтобы Адрис знал, с каким нетерпением она ждет их встречи в храме и с каким рвением придумывает все новые фразы, чтобы честно описать свое состояние. Ей хотелось, чтобы он знал: она рядом с ним не вынужденно, а осознанно, пусть их общение изначально и было продиктовано необходимостью использовать друг друга на взаимовыгодных условиях.

Ирен задрожала от волнения. Слова все никак не срывались с языка. Она чувствовала себя трусихой. Мать часто обвиняла ее в этом, но поделать с собой ничего не могла. Она вспомнила признание Адриса в храме и свой порыв дотронуться до его ладони.