– Бессмысленно, – ответила мама, когда я все рассказала.

Мы не знали, что отца и так больше не было в Бельгии. Письмо никогда бы не дошло.

Теперь маме пришлось попробовать связаться с нашим посредником. По берлинскому адресу его больше не было. Постепенно мы забеспокоились. Ему дали деньги, но мы больше ничего не слышали о нем.

Все сидели за обеденным столом, включая госпожу Мейснер и Клер.

– Разве он не сказал, что его контакты находятся в Штутгарте? – спросила мама. – В американском консульстве?

– Нам нужно в Штутгарт, – решила госпожа Мейснер, – лучше всего, если поедут Марго и Клер.

Сказать просто, но зимой 1940–1941 годов это было опасное путешествие. Евреям не разрешалось покидать места проживания. Если бы в поезде кто-нибудь поинтересовался нашими удостоверениями личности, это могло означать арест. Кроме того, в Штутгарте мы никого не знали. Оставалась лишь надежда, что в американском консульстве нам помогут.

Две еврейские девушки, одни во время войны, пересекли всю Германию. Мне было девятнадцать лет, Клер Мейснер едва ли старше. Рано утром мы сели на поезд. Поездка заняла много часов. Каждый раз, когда кто-то распахивал дверь нашего купе, мы вздрагивали, но это всегда был пассажир, который садился в поезд по дороге, или контролер.

Ближе к вечеру мы прибыли в Штутгарт и добрались до консульства, спрашивая дорогу. К счастью, там было открыто.

В секретариате никогда не слышали имя нашего посредника. Секретарша отправила нас дальше к сотруднику консульства.

– Я не знаю, – сказал чиновник, – во всяком случае, здесь он не работает.

– Он с кем-то здесь дружит, – заметила я.

– Можете опросить всех.

Мужчина встал и отвел нас в соседний офис. Очевидно, ему было жаль нас. Мы с Клер устали от поездки и были бледны от страха и голода: почти ничего не ели весь день.

Затем осторожно расспросили сотрудников. Того человека не знал никто. Никто о нем никогда не слышал.

Совершенно обескураженные, мы вернулись на вокзал и сели на ночной поезд до Берлина. Домой вернулись рано утром. Мама и госпожа Мейснер сидели рядом на диване, бодрствуя. Они не спали всю ночь и ждали нас.

Мама винила себя.

– Мы отдали ему все деньги. Последние деньги! Фредд и Эгон. Я познакомила его с обоими!

Она заплакала. Впервые за долгое время я увидела мать в отчаянии. Собственное несчастье она могла перенести, но не то, что несет ответственность за несчастья других. Мгновение спустя она снова была полна решимости.

– Это моя вина. Я сама поеду в Штутгарт. Мне нужно все устроить.

На следующий день в четыре часа утра мама ушла из дома. Я встала, чтобы приготовить ей завтрак и проводить до двери.