Как и все люди, причастные к миру азарта, я верю в приметы. Но, исключительно, в добрые.

Пароход стоит в порту целый день. Сначала с него сходят толпой шумные, озирающиеся по сторонам пассажиры.

Я присматриваюсь к ним с ленивым любопытством хищника, наблюдающего за зебрами у водопоя. Эта чересчур жирна, эта жилиста… А вон та в самый раз, так ещё и прихрамывает… Здравствуй, ужин.

Примерно с тем же настроением я разглядываю беззаботных отдыхающих. Часть из них с первого, даже мимолётного взгляда определяются, как иностранцы. Просто «наши люди так не выглядят». Эти ведут себя чуть свободнее и одеты немного ярче. Нет сейчас в советских магазинах ни такой обуви, ни нейлоновых рубашек, ни джинсов.

«Наших», одетых также легко вычислить по лёгкому хвастовству, с которым носятся импортные вещи. Они стараются подражать образцу, но, как плохие актёры, слегка перебарщивают с эмоциями.

Впрочем, и те и другие меня не интересуют. К иностранцам лучше не приближаться, не зря в их пёстрой толпе мелькают серые пиджаки сопровождающих.

Вторые чаще всего кормятся вокруг первых и слишком заняты, чтобы проигрывать в преферанс.

Куда интереснее для меня другие пассажиры. Мужчины средних лет в приличных летних костюмах, протирающие платочками очки или ранние лысины и послушно семенящие за увлечёнными достопримечательностями жёнами.

Персональные пенсионеры с газетами в пиджачном кармане и носами, раскрасневшимися от дорогого коньяка… Застёгнутые на все пуговицы руководящие работники… Вальяжные деятели культуры и искусства…

Чуть шальные от того чувства свободы, которое возникает исключительно в дороге, у людей, оторванных от привычных мест и обязательств.

Далеко идущих выводов я не делаю, но уже понимаю, что мне есть где порезвиться.

Экскурсоводы, словно опытные овчарки разбивают толпу на три группы, каждую уводя в свою сторону. Впереди у них знакомство с городом.

Затем по трапу с чемоданами спускаются те, чьё путешествие завершается в Ялте. Этих встречают радостно, некоторых даже с цветами.

Одного пожилого мужчину в скромной клетчатой рубашке ожидает торжественный строй пионеров в пилотках и галстуках. Ему по очереди выкрикивают какое-то рифмованное приветствие, а тот украдкой смахивает слезу с уголка глаза.

Наконец, очередь доходит до нас. Трап перегораживают цепочкой, а возле неё встаёт круглолицый и седой как лунь старикан с роскошными белыми усами.

Солидно и неспешно он принимается за проверку билетов, подолгу вчитываясь в написанные в путёвках фамилии. То, что надписи делались от руки, процесс не ускоряет. Пассажиры, согнувшись под тяжестью багажа, терпеливо ждут.