Принц покачал головой, и золотистая щетина на его скуластом лице блеснула в лунном свете.

— В моей стране мы верим в судьбу. В знаки. Я приехал сюда по воле отца — искать союзов. Но встретил тебя.

Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли так близко, что Василиса чувствовала тепло, исходящее от него.

— Ты смелая, красивая, сильная. Я буду трижды круглым дураком, если упущу свой шанс и не скажу о своих чувствах.

Что-то внутри Василисы дрогнуло. Она вспомнила, как Сигурд бросился защищать её честь, даже не зная всей правды. Как получил пулю, закрывая собой человека, которого считал врагом. Как смотрел на неё в гостевых покоях, когда она пришла его навестить — с такой искренней радостью, словно её визит был лучшим подарком.

Он был другим. Не таким, как Прохор — тот холодный, расчётливый стратег, скрывающий нежность под бронёй долга. Сигурд был горячим и прямым, как клинок из ледяного серебра — опасным, но честным.

— Ты уверен? — спросила она тихо. — Ты — наследник престола. А Пограничье… это опасно.

— Именно поэтому, — Сигурд выпрямился, и в его голосе зазвучала та же сталь, что княжна слышала во время боя. — Я хочу быть достойным конунгом. А для этого нужно пройти через огонь, воду и…

Он нахмурился, беззвучно шевеля губами, пытаясь подобрать нужное слово.

— … молибденовые трубы.

Василиса фыркнула, не сдержавшись, и рассмеялась от души.

— Медные трубы, — поправила она сквозь смех. — Это выражение — медные трубы.

Сигурд смущённо улыбнулся, и его уши порозовели.

— Русские пословицы — они сложные, — признался он, — но я учусь.

Василиса смотрела на него — на этого высокого широкоплечего воина с мальчишеским румянцем на покрытых щетиной щеках — и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не любовь, нет, для любви было слишком рано. Но возможность любви. Надежда.

— Я согласна, — произнесла она наконец. — Докажи. И мы увидим.

Улыбка, озарившая лицо Сигурда, стоила тысячи слов.

* * *

Поздно ночью, когда дворец погрузился в сонную тишину, слуга передал Василисе просьбу отца явиться в его кабинет.

Княжна шла по знакомым коридорам, и сердце её билось чуть быстрее обычного. Она догадывалась, о чём пойдёт разговор.

Кабинет князя Голицына был освещён лишь камином и несколькими торшерами. Дмитрий Валерьянович стоял у окна, глядя на ночную Москву, и обернулся, когда дочь вошла. В полумраке его лицо казалось усталым — морщины глубже, седина в тёмных волосах заметнее.

— Садись, — он указал на кресло у камина.

Василиса села, сложив руки на коленях. Отец помолчал, словно подбирая слова, потом тяжело опустился в кресло напротив.