Впереди показался перекрёсток, где дорога разветвлялась на три рукава.

— Пока Шереметьев был в поле, городом управлял глава его канцелярии, — сказал я.

Сообщник узурпатора, один из тех, кто помогал ему удерживать власть все эти годы. Так описывал его Коршунов.

— Скользкий жук, но не дурак, — продолжил я. — Он наверняка уже знает, что случилось с Муромом, когда Терехов попытался сопротивляться. Ставленники князя откроют ворота — они понимают: лучше сдаться и надеяться на милость победителя, чем сгореть вместе с городом.

— У меня могут быть контакты внутри, — негромко добавила Ярослава. — Люди, верные старой династии. Не уверена, что они ещё живы или остались на своих местах после десяти лет шереметьевских чисток, но шанс есть. Попробую связаться, когда подойдём ближе.

— Воспользуемся, — я кивнул. — Каждый союзник внутри стен стоит десятка снаружи. Если кто-то из них сможет открыть ворота изнутри или хотя бы передать сведения о настроениях в гарнизоне — это сбережёт нам и время, и людей.

Княжна лишь кивнула.

— Есть ещё один вопрос, — сказал я, когда мы миновали перекрёсток. — Волконские. Тульские оружейники, если не ошибаюсь. Ты сама упоминала когда-то, что твоя мать из их рода.

Ярослава напряглась в седле, и я заметил, как побелели костяшки пальцев на поводьях.

— Упоминала, — подтвердила она ровным, слишком ровным голосом. — И что?

— Планируешь ли ты восстановить связь? Их клинки ценятся по всему Содружеству, род старый, уважаемый. Такое родство…

— Они отказались от матери, — перебила Ярослава, и в её голосе зазвенел лёд. — Когда она вышла за отца. Елизавета Волконская была гордостью рода, лучшей из своего поколения. Влюбилась в Засекина на каком-то балу, и дед — её отец — пришёл в ярость. У него были другие планы: выдать дочь за главу или хотя бы наследника одного из Бастионов, укрепить влияние рода. А она выбрала любовь.

Ярослава смотрела прямо перед собой, на дорогу, уходящую к горизонту.

— Дед поставил ультиматум: или семья, или этот… ярославский щегол. Мать выбрала любовь. Волконские вычеркнули её из рода, словно она умерла. Ни писем, ни визитов, ни единого слова за все годы. А после переворота… — она криво усмехнулась. — Даже не попытались связаться. Не предложили помощь. Не приютили осиротевшую внучку. Волконская гордость — хуже любого проклятия. Для меня они чужие.

Я кивнул, принимая её слова, но всё же сказал:

— После восхождения на престол их поддержка добавила бы тебе легитимности. Старый род, известное имя…

— Нет. — голос Ярославы прозвучал как удар клинка о щит. — Они бросили мать умирать от горя. Она угасла за год после смерти отца, и ни один Волконский не появился у её постели. Я не стану делать вид, что всё забыто, только ради политической выгоды.