Ярослава слушала молча, впитывая каждое слово и запоминая каждое лицо. Эти люди ещё вчера служили убийце её отца. Сегодня они лебезили перед ней, надеясь сохранить свои посты и головы. Некоторых она помнила — смутно, по детским воспоминаниям. Другие были ей незнакомы, выдвиженцы нового режима.

— Штурмуем дворец, — сказал Прохор, когда они на миг остались наедине у ступеней княжеского дворца. — Шереметьев твой.

Княжна кивнула, не доверяя голосу. Долгие годы ожидания сжались в комок кипящих эмоций где-то под рёбрами, и этот комок требовал выхода.

Северные Волки пошли первыми. Это было правильно, это было справедливо — её люди, её месть. Фёдор Марков вёл авангард, за ним двигались ветераны, прошедшие с Ярославой десятки и десятки контрактов. Они знали, ради чего сражаются, знали, что этот день должен был наступить рано или поздно.

Гвардия дворца почти не оборонялась. Несколько выстрелов из окон, короткая стычка у парадного входа, и всё. Телохранители Шереметьева сдавали позиции один за другим, поднимая руки и бросая оружие. Ярослава видела в их глазах страх и облегчение: страх перед возмездием и облегчение от того, что больше не нужно умирать за человека, который бросил их соратников на поле боя.

Дворец не изменился за десять лет. Те же мраморные колонны, те же гобелены и шпалеры на стенах, портреты её предков исчезли, а теперь на их месте висела далёкая родня Шереметьева и он сам в парадном мундире. Ярослава задержалась на мгновение, глядя на это полотно. Художник серьёзно польстил узурпатору, изобразив его величественным и уверенным, хотя в жизни Павел Никитич казался поджарым и нервным, с вечно бегающими глазами падальщика, высматривающего уже подраненую добычу.

Тронный зал располагался в конце длинной анфилады комнат. Массивные двери из морёного дуба были заперты изнутри, но это не остановило бы никого. Ярослава могла бы снести их одним ударом сжатого воздуха. Однако Прохор просто положил ладонь на створки, и металлические пазы, в которые был вставлен засов, рассыпались ржавой трухой. Через миг двери распахнулись с грохотом, поднимая облако пыли.

Её заклятый враг стоял у дальней стены, возле трона, который когда-то принадлежал её отцу. Всё такой же высокий, худощавый, с ледяными глазами и тонкими губами, искривлёнными в гримасе ненависти. На нём был нагрудник из Лунного серебра, в руках — тонкий клинок из этого же металла.

Он удирал, пока Щербатов принимал смерть от руки Прохора. Удирал, пока его солдаты гибли и сдавались в плен. Загнал лошадей, ворвался в город — и всё равно оказался в ловушке.