Всё закончится здесь, в том самом зале, где всё и началось.

— Десять лет… — произнесла Ярослава, делая шаг вперёд. Голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Десять лет я ждала этого дня. Помнишь, что ты сказал отцу перед смертью?

Узурпатор дёрнулся, словно от удара.

— Я знаю, — продолжила она, и холодная улыбка тронула её губы. — Прохор вытащил это из твоей гнилой головы в Москве. Ты обещал взять мать и меня. Посмотри на меня. Вот она я. Теперь попробуй.

— У вас нет права судить меня! — взвизгнул Шереметьев, и в его голосе прорезалась истерика. — Я в отличие от вас всё получил своими силами! Это я спас свой род из забвения, куда его загнали предки! Это я занял пост министра финансов, когда ваш драгоценный отец вёл княжество к банкротству! Это я боролся с экономическим кризисом, который он создал своей некомпетентностью!

Он метался вдоль стены, беспорядочно размахивая клинком, и слова сыпались из него как сухой горох.

— Дворяне были недовольны Засекиным! Так или иначе он потерял бы трон, я лишь оказался достаточно умён, чтобы возглавить этот процесс! Это я заставил враждующие фракции поддержать мои притязания! Это я десять лет стравливал между собой знатные семьи, не давая им объединиться против себя! Это я вывел княжество из долгов и сделал его процветающим!

Ярослава слушала эту тираду с каменным лицом, и с каждым словом её решение крепло. Узурпатор не каялся, не молил о пощаде. Он гордился содеянным. Считал себя правым. Тащить эту гниль на публичный суд? Дать ему трибуну для новых речей о собственном величии? Зачем? Он сам только что вынес себе приговор. Каждое слово — признание вины, каждое оправдание — плевок на могилу отца. Этот человек не заслуживает даже видимости правосудия.

Княжна усмехнулась коротко и зло, прерывая чужие словоизлияния.

— Всю эту ахинею будешь рассказывать Сатане в аду, — бросила она, — сидя задницей в котле с кипящим маслом. Ведь предатели попадают на самый нижний ярус.

Прохор, стоявший у входа, сделал шаг вперёд.

— Сегодня ты умрёшь, Шереметьев, — произнёс он спокойно, почти буднично. — Не важно, кто это сделает — Ярослава или я. Из этого зала ты не выйдешь живым.

Он отступил в угол комнаты и кивнул княжне. Это её бой. И он в неё верил.

Павел Никитич закричал, высоко, пронзительно, и атаковал. Атаковал красиво, эффектно, как на показательных выступлениях в академии. Изящный взмах руки, поворот кисти, сложный пасс пальцами — и зал начал наполняться зеленоватым туманом.

Веномант, отметила про себя Засекина, глядя, как ядовитые испарения ползут по полу, поднимаясь всё выше, обволакивая колонны и мебель. Редкий дар… И как же он подходит этой твари — змея подколодная получила змеиный яд. Словно сама судьба посмеялась, наградив Шереметьева даром, отражающим его гнилую душу.