По мере моего перечисления, лицо будущего ландграфа становилось все более задумчивым, когда он осознавал масштаб проводимых мной реформ.

— Борьба с организованной преступностью по единым стандартам, — добавил я. — Полный финансовый аудит, чтобы перетряхнуть присоединённые территории на предмет коррупции. И доступ к освоению Гаврилова Посада как центра сбора реликтов.

Последний пункт заставил пироманта приподнять брови. Он сам участвовал в той операции и видел, во что превратились руины за триста лет — гигантское месторождение Реликтов, пропитанное некроэнергией до последнего камня.

— Единственное ограничение, — прояснил я, не смягчая формулировок, — титул не передаётся по наследству. Ты будешь управлять Костромой, пока я не решу иначе. Завтра я могу перевести тебя в другое место или вовсе отозвать ко двору. Никакой династической преемственности, никаких иллюзий относительно «своего» княжества. Костромское княжество потеряет независимый статус и превратится в провинцию, полностью подчинённую Угрюму.

Я умолчал о своих резонах против традиционного вассалитета. Черкасскому не обязательно знать, что я опасаюсь превращения пожалованных князей в независимых правителей через поколение-другое. Он получил достаточно информации, чтобы принять решение.

К слову, изначально я планировал пожаловать Степану Безбородко титул барона за управление Муромом. Однако, поразмыслив, пришёл к выводу, что такой шаг создаст ненужную путаницу. Если наместник Костромы станет ландграфом, то и наместник Мурома должен носить аналогичный титул. Единообразие в системе управления — залог порядка.

Тимур молчал, переваривая услышанное. Я видел, как меняется выражение его лица — от настороженного интереса к пониманию, от понимания к осознанию открывающихся возможностей. Его глаза, обычно задумчивые и невозмутимые, заблестели.

— Ваша Светлость, — произнёс он наконец, и голос его слегка дрогнул, — если я правильно понимаю… Ландграф — это титул, равный графскому?

— Чуть выше, — уточнил я. — Ландграф стоит между графом и герцогом в европейской иерархии.

Черкасский медленно выдохнул. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, а потом разжались.

— Тогда… — он запнулся, подбирая слова. — Тогда между мной и Полиной не будет мезальянса. Я стану ей ровней.

Вот оно. Главное, что его волновало. Не власть над Костромой, не административные полномочия, а возможность просить руки любимой женщины, не чувствуя себя нищим просителем.

— Именно так, — подтвердил я.

Тимур поднял на меня взгляд, и впервые за всё утро я увидел в его глазах что-то похожее на открытую эмоцию.