* * *

Кирилл Потёмкин прочёл новость в кабинете смоленского Кремля. Человек, при котором сработала ментальная закладка, убившая его отца, сделался международным героем. Молодой князь не завидовал и не злорадствовал. Тихо отметил про себя, что человек, которого Илларион Фаддеевич пытался уничтожить, спас четверть миллиона людей на другом континенте, и сделал собственные выводы о том, на чьей стороне стоило быть с самого начала. Потёмкин-младший помнил обещание Платонова: найти кукловода, стоящего за смертью отца. И по последовательности действий русского князя было видно, что обещание пустым не было.

* * *

Начало июня. Гаврилов Посад.

Портальная арка выплюнула меня в знакомый зал. Лица — вот что я увидел первым. Караульные застыли, и на каждой физиономии проступило одно и то же: так глядят на мертвеца, который вдруг отворил дверь и зашёл. Кто-то рявкнул: «Князь вернулся! РАВНЯЙСЬ!»

До Угрюма тащились два часа, и новость за это время обогнала наш конвой трижды. Когда внедорожники вкатились в ворота, на центральной площади уже стояла толпа. Женщины с детьми, солдаты, рабочие с недоконченных строек, мальчишки верхом на крышах, старики у стен. Рёв, крики, какая-то баба завыла в голос. Федот пробурчал сквозь зубы: «Князь-батюшка, говорят. Живой. Не ждали уже».

Я спустился из машины, и меня накрыло. Какая-то баба в заляпанном фартуке, видно из кухни выскочила, запричитала «родненький, живой!» и полезла было целовать меня, но, славу Всеотцу, Федот мягко оттеснял её плечом. Конюх у крыльца стоял столбом, и на небритом лице сияла улыбка. Гвардейцы из дворцовой смены тянулись пожать руку, и рукопожатия получались дольше, крепче, чем по уставу. Мальчишка лет семи продрался сквозь оцепление и уставился на меня снизу вверх, пока его за шиворот не утащила мать. Старик-привратник снял шапку, перекрестился и поклонился в пояс. Две недели эти люди считали меня мертвецом, и теперь глядели так, как глядят на чудо, в которое боялись поверить.

Первой, кого обнял, была Ярослава. Жена стояла в окружении охраны. На неё глазела вся площадь, и ей было на это наплевать. Она обхватила меня за шею, уткнулась лицом в шею и молчала. От волос её пахло цветочным мылом и чуть-чуть молоком. Я прижал её к себе и стоял так, пока она не разжала руки сама.

— Вернулся… — Ярослава отстранилась, заглянула мне в лицо. Зелёные глаза блестели неозвученным укором.

— Вернулся, — подтвердил я.

Трёхмесячный Михаил дрых на руках у кормилицы и не проснулся даже от шума. Я тронул его лоб кончиками пальцев. Нос сморщился, нижняя губа выпятилась, и сын продолжил посапывать с выражением оскорблённого достоинства, будто его заставляли пить рыбий жир. В этом возрасте человек уже обладает полным набором эмоций для управления государством — ему только речи не хватает, и, зная некоторых князей, я не уверен, что это недостаток.