Реакция была неоднородной, хотя боярин этого не разглядел. Большинство помещиков хлопало. Мельников, потерявший пол-роты, хмуро кивал с тупым отчаянием человека, которому всё равно куда, лишь бы против. Гущин из Костромы прикидывал, сколько ещё бесплатного коньяка получится влить, прежде чем от него потребуют обязательств. Салтыков молчал, уложив руки на колени, и по его физиономии читалось, что он уже пожалел о приезде. Бобылёв, капитан с тиком, морщился. Он ненавидел Прохора, но присоединяться к ватаге самоуверенных болванов, не отличающих застольную болтовню от военного совета, было ниже его достоинства.
Купец, оплативший банкет, тихо допивал коньяк и подсчитывал убытки.
А Шубин всё говорил. О «возвращении к заветам предков», об «отмене грабительских реформ», о «защите прав потомственного дворянства», о том, что никто не заставит их кланяться мужикам. Говорил долго, сбивался, путал имена и даты, терял начало собственных фраз и договаривал их как придётся. Лицо побагровело от коньяка и от чувства собственной значимости, глаза блестели, и он искренне верил, что творит историю.
Авксентий Мамонтович Шубин, пиромант ранга Ученик первой ступени, способный усилием воли разве что раскурить трубку, не замечал того, что заметил бы любой обладатель минимального чувства самосохранения. Он собрал два десятка свидетелей в одном зале, публично объявил правящего князя погибшим без единого доказательства, призвал дворян к отречению от присяги, что по любому кодексу Содружества тянуло на государственную измену, поимённо назвал сообщников при людях, которых знал от силы неделю, и апеллировал к Потёмкиным, чья фамилия в народе давно сделалась синонимом предательства.
Трактирщик «Золотого Карпа», невысокий мужчина с залысинами и цепкими глазами, запомнил каждое слово.
Глава 5
Портал запустили к девяти. Хранительница выбила нам приоритетное окно, потому что Бастион всеми силами навёрстывал упущенное время, и поток грузов и людей тёк во все стороны сплошной рекой. Площадку у станции накрыло гудением рунных контуров, которое отдавалось в подошвах ботинок, а с Великих Озёр тянуло сыростью. Над западным сектором клубилась строительная пыль рыжего цвета, но уже от возводимых заново построек, а не масштабных разрушений. Детройт вовсю зализывал раны. Лязг и скрежет инструментов, перестук молотков с самого рассвета — великая стройка, на которой непременно озолотятся местные подрядчики.
Арбитры уходили первыми.
У входа в портальный зал меня дожидалась фон Герсдорф с небольшим кофром в правой руке. Механические пальцы протеза левой повторяли каждый мелкий жест живой конечности с такой плавностью, что только тусклый отблеск металла да тончайшая вязь рун вдоль фаланг выдавали подмену. Я протянул ладонь. Баронесса коротко стиснула её правой, живой рукой, ровно на секунду и уставилась мне в переносицу серыми немигающими глазами.