Взгляд Юсупова задел портрет и соскользнул, но под кожей уже шевельнулась тонкая заноза. Не любил он эту историю ровно за то, чем род привык гордиться. Предок отдал жизнь за ничтожную голытьбу, которую и в глаза не видел. Сам Николай Борисович даже не перешёл бы ради такого дорогу.
Мысль кольнула и тут же была придавлена, как давят всё неприятное, не позволяя проникнуть глубже. Князь не стал на ней задерживаться. Она была ему смутно противна, потому что задевала что-то, чего он себе не объяснял, и оттого он от неё попросту отвернулся, как отворачиваются от сквозняка. Доедая, он вернулся к реформе, и размышлять о реформе оказалось удобнее, чем о портрете, потому что в ней не было ничего, что требовало бы от него ответа перед собой.
Своего уклада Юсупов не оправдывал. Оправдывать было не перед кем и не за что. Поля родили, мельницы мололи, завод варил сахар, дорога возила, рынки многих княжеств закупали товар. Люди трудились, дом работал как часы, и всё это держалось одной лишь его рукой. Платоновская затея была для него не вызовом совести, а чужой глупостью, которую и обсуждать-то всерьёз было ниже его достоинства.
Младший сын потянулся за хлебом раньше старших и замер, поймав короткий неодобрительный взгляд отца. Пётр через стол резко одёрнул брата, скопировав взгляд отца, с показной строгостью, какую перенимают, ещё не понимая её смысл до конца. Мальчик выпрямился, сложил руки на коленях и просидел так до конца трапезы, переняв у старшего и осанку, и каменное выражение лица.
Юсупов проводил эту сценку глазами без всякого чувства. Растёт хозяин, отметил он про себя с тусклым одобрением, не давая себе труда вникнуть, что именно из мальчишки растёт. Светлана смотрела на сыновей и держала застывшую улыбку. В коридоре тикали высокие дедовские часы. За окном на усадьбу опускался тихий августовский вечер, и эта тишина напоминала неподвижный омут.
Глава 17
Единую карту угроз барон Пожарский свёл ещё летом, когда впервые посадил разрозненные сводки полков на общую сетку и получил то, чего не держал перед глазами ни один штаб Содружества. С тех пор она жила своей жизнью. Барон подклеивал к ней по краям новые листы, перечёркивал отмершее, переставлял флажки гнёзд вслед за датами нападений; каждое княжество, упавшее под руку брата, добавляло к полотну лишнюю сотню километров границы, которую теперь стерегли его люди. Который день подряд он, он анализировал карту заново — выискивал в ней то, чего там быть не должно.
И в начале сентября отыскал. Голубая волжская жила, которую прежде он помечал вполсилы, за лето набрякла крестиками сгинувших судов и поползла вверх по течению, к Рыбинскому морю. Палец сам собой замер на этом разливе. Вода перестала быть преградой, и мысль эта не давала барону покоя третьи сутки.