Глава 7
Боярыня Ягужинская переступила порог, и я приготовился к обтекаемым оправданиям, отшлифованным по дороге до зеркального блеска, какими она привыкла орудовать на совещаниях. Заговорила она иначе. Опустилась на стул, пристроила на колени неизменную кожаную папку и начала первой.
— Я подвела вас, Ваша Светлость. Начнём с этого, чтобы не растрачивать ваше время на расшаркивания.
Откровенность сбила меня с настроя распекать её. Ручка, которуб я вертел в пальцах, легла на сукно, и я откинулся в кресле.
— Занятный заход. Обыкновенно мои чиновники тратят первые десять минут, доказывая, что виноват кто угодно, кроме них самих.
— Машину не починишь, пока врёшь, какая деталь сломалась, — обронила она ровно, без заискивания и без вызова. — Я пришла назвать сломанную.
Седины в её тёмных кудрях будто прибавилось за минувшие месяцы. Черты остались прежними: резкая лепка скул, родинка на щеке. Зато усталость залегла глубже, чем при первом нашем знакомстве, а спину Аглая держала с той же несгибаемостью, словно к лопаткам ей прикрутили доску.
— Тогда называйте, — кивнул я. — Внимательно слушаю. Отчего половина моих дворян за месяц вбила себе в голову, что я вознамерился отнять у них землю? Причём без гроша компенсации.
Расстегнув папку, Аглая вытянула несколько листков, испещрённых убористым почерком.
— Оттого, что я сеяла вдолгую, а всходов потребовали назавтра. Я готовила людей к реформе исподволь, по зёрнышку, — проговорила она. — Информационный приказ заточен под, назовём это так, неспешную вспашку почвы. Газеты, подмостки Градского, крикуны в Пульсе. Капля за каплей нужная картина просачивается в головы, и к часу указа люди встречают его, как старого знакомого. Дело это долгое, на месяцы, и держится оно на одном условии — на покое. А покой испарился за сутки.
— Конкретнее.
— Три удара разом. — Аглая чуть вздёрнула подбородок, и в голосе прорезалась лекторская выверенность. — Заокеанский импульс обрушил Эфирнет. «Содружество-24» онемело на четверо суток, Пульс затих, блогеры словно языки проглотили. Моя работа завязана во многом на цифровые жилы. Перережьте их, и она рассыплется. А слухам, Ваша Светлость, ни портал, ни передатчик без надобности.
Я слушал, не перебивая. Возражать было нечем. Слух и впрямь оказался единственным изобретением, которое за тысячу лет ни разу не пришлось чинить. Ни сети ему не надо, ни грамоты, ни дорогого электричества — знай перебегает из уст в уста, как перебегал ещё при моём деде.
— Суворин, — добавила она тем же ровным голосом, — мог бы развернуть антикризисное вещание, едва порталы зашевелились. Кабы не корпел над своими рейтингами.