Удар бил не по карману отдельной деревни, а по самому хребту реформы. Стоит одной комиссии оказаться продажной, и вся деревня решит, что барин с чиновником — одна шайка, а раз так, незачем менять шило на мыло. Крестьяне разуверятся в системе, а дворяне, и без того косящиеся на пилотные проекты, получат повод тыкать пальцем: вот вам ваша справедливость, вот ваши хвалёные цифры. Один продажный землемер способен отравить колодец, из которого предстоит пить всем княжествам.
— Где он? — спросил я.
— Уже под арестом. Взяли утром.
— Межевание в той деревне начать заново, с нуля, новой комиссией, и состав мне покажешь лично, — я прошёлся по кабинету, осаживая злость, чтобы говорить дело, а не рубить сплеча. — И этого мало. Аудиторский приказ с сегодняшнего дня перепроверяет межевание выборочно, по всем пилотным деревням. Договор договором, а за руку землемера пусть держит ревизор.
Артём поморщился. Я будто разом удвоил ему ворох работы, не подкинув ни единой пары рук.
— Людей не хватает, Прохор Игнатьевич. Аудиторы и так разрываются.
— Найми, — отрезал я. — Доверие потеряем — это похуже, чем недосчитаться людей. Назад его потом ни за какие деньги не выкупишь.
Он кивнул, черкнул что-то в своей вечной книжице. Найдёт. Важность происходящего он понимал не хуже моего.
— И вот ещё что, — добавил я, когда финансист уже поднимался. — Дай знать Суворину. Пусть снимет репортаж про арест. Только подаёт не как «князь помог покарать негодяя», а как «система сработала: вор пойман, землю крестьянам вернули, межуют заново и честно». Чиновники, что сидят сейчас по комиссиям и прикидывают, сколько можно отщипнуть, пусть поглядят этот сюжет за ужином. И подавятся.
Артём впервые за весь разговор позволил себе короткую усмешку и вышел. Я снова опустился в кресло. То, что утром улеглось в голове простой мыслью, к вечеру подтвердилось живым делом: вычистить — это полбеды, вычищенное надо ещё и стеречь, иначе труха набьётся в первую же трещину.
Глава 10
Германн Белозёров вошёл без доклада. Одного этого хватило, чтобы я всё понял раньше, чем он разинул рот. За все месяцы во главе моего казначейства граф ни разу не сунулся за порог, пока Савва не объявит о нём по форме. Аккуратность в этикете была ему настолько же присуща, как привычка сводить любой столбец к копейке, где единственная лишняя единица валит весь расчёт. Сейчас казначей стоял посреди кабинета и выглядел, мягко говоря, потрёпанным ударами судьбы. Плечи его несли ту тяжесть, какую я помнил по первым неделям, когда мы вдвоём вытаскивали казну княжества из долговой ямы.