Почти до самого конца Стремянников просидел молча, а под занавес склонился к Трубецкому и обронил вполголоса пару слов. Указал князю на ерунду, которую тот в горячке последних дней пропустил мимо: судья, что вёл дело, доводился роднёй одному из подсудимых. Трубецкой переменился в лице. Заговор он раскрыл, заговорщиков взяли под стражу, а судить их уселся человек, повязанный с ними кровью, и во всём покровском судопроизводстве это никого не смутило. Гниль уходила глубже, чем виделось снаружи. И вот эта мелочь сказала Петру Павловичу больше десятка докладов: выездные судьи, единый кодекс, суд, отвязанный от родовых нитей… Всё, что в договоре о присоединении прежде звучало для князя пустым канцелярским звоном, разом обернулось тем самым, без чего его земля не умела отделить правого от виноватого.
Приговор вышел не из суровых: имущество в казну, всех троих в ссылку за пределы княжества, на плаху никто не угодил. На таком исходе настоял сам Трубецкой, и теперь жалел о том. Утешал себя лишь тем, что мёртвый мученик опаснее живого изгнанника, да и кровь родни, пусть трижды предавшей, ложится на руки тяжелее всякой чужой.
Слушая, как зачитывают приговор его кузену, князь покровский додумал последнюю мысль до конца, без оговорок и поблажек себе. В одиночку он бы не устоял. Его убрали бы чисто, умело, и ни одна душа не доказала бы, чьих это рук дело.
Договор о присоединении, лежавший у него в сейфе, ещё неделю назад виделся Трубецкому горькой, пусть и разумной уступкой обстоятельствам. Теперь он смотрел на ту же бумагу иначе. Не цепью, надетой на шею, а той единственной страховочной верёвкой, что вовремя поймала его у самого края обрыва.
Глава 15
Торговый съезд в Нижнем Новгороде Иосиф Андреевич Ковров не пропускал лет двадцать, с той поры, как впервые сел за общий стол молодым князем при ещё живом отце. Собирали съезд на исходе июля, на исконно нейтральной земле, и правители, магнаты и старшины гильдий стекались сюда не ради торговли, которую давно вели их управляющие. Съезжались приглядеться друг к другу, перепробовать содержимое чужих погребов и под шумок фуршета сдвинуть с места то, что годами вязло в переписке. Вино тут разливали щедро, и к третьему бокалу любой договор выглядел выгодным, а сосед — почти честным.
В этот раз Ковров прибыл иным человеком. Не суверенным владетелем, каким знал себя всю жизнь, а главой ковровских земель под рукой князя Платонова. Пустяк, твердил он себе дорогой, разглядывая разбитую обочину за стеклом. Росчерк пера, бумажная закорючка, ничего более.