Под звон разбитого лобового стекла водителя бросило грудью на руль раньше, чем его палец дотянулся до спускового крючка. Гвардейцы Угрюма знали своё ремесло. Две другие машины ткнулись в перекрытую дорогу простреленными покрышками и заглохли, двоих бояр выдернули из салонов прежде, чем те сообразили, что происходит. Исаковский попытался отстреливаться магией, однако жезл, вышибли у него из руки, а самого уложили лицом в дорожную пыль. Севастьян Журавлёв работал без суеты и крика.

Трубецкой с со всей своей толпой бездарных бойцов подоспел к развилке, когда всё было кончено. Стоя над связанными заговорщиками, которых взяла не его стража, а чужие гвардейцы, выставленные здесь без его ведома, князь покровский медленно осознавал произошедшее. Платонов не положился ни на его слово, ни на его людей. Владимирский сюзерен сказал прямо, дал шанс справиться самому и тихо подстраховал на случай, если шанс будет упущен. Шанс, увы, оказался упущен. Стража прозевала бегство, а один из стражей и вовсе продался, и останься это дело целиком за Трубецким, заговорщики ушли бы с концами.

Дворян привезли обратно в кандалах, и, глядя на кузена, которого вели мимо чужие гвардейцы, Трубецкой окончательно додумал то, что понимал уже не первый день и лишь не решался произнести про себя. Останься он один, без владимирской твёрдой руки за спиной, Покров достался бы Исаковскому, а вместе с престолом тому досталась бы и возможность безнаказанно творить свою грязь дальше. Княжество Игоря Павловича спасла не его власть и не его стража, прозевавшая беглецов на собственном заднем дворе. Его спасли чужая разведка, вовремя предупредившая об ударе, и чужая предусмотрительность, выставившая заслон ровно там, где его люди дали маху.

Была в этом и горькая ирония, которую Трубецкой распробовал до дна. В Угрюм он спешил, гонимый страхом, что подданные сами выберут сторону Платонова и сделают этот выбор за своего князя, не спросив его. Выходило же наоборот. Именно знатные подданные испугались союза с владимирским соседом, потому что союз отнимал у них привычные кормушки, и поспешили избавиться от собственного правителя прежде, чем тот втащил их под чужой надзор. Народ Покрова к Платонову тянулся. Платонова сторонились как раз те, кому было что прятать.

Суд состоялся через несколько дней, и шёл он по покровским законам, а Платонов в его ход намеренно не вмешивался, чтобы у Трубецкого не осталось и тени мысли, будто владимирский сосед ломает его княжество через колено. Пётр Павлович Стремянников, давний правовед Платонова, присутствовал в зале по приглашению, наблюдателем, и сидел тихо, не вмешиваясь в ход дела. Сухопарый мужчина лет шестидесяти, с острым, как у хищной птицы, профилем, он следил за процессом со спокойным вниманием.