Отвечать я не стал. О некоторых вещах я молчу даже с теми, кого начинаю уважать. Угадал он верно, и в общем молчании понимания нашлось больше, чем в любом тосте.
Тишину я нарушил сам, свернув туда, где чувствовал себя твёрже.
— Раз уж мы стоим без лишних ушей, скажу и о деле, — сказал я. — Вы оружейники, каких в Содружестве по пальцам сочтёшь. У меня на руках Сумеречная сталь и спрос на клинки и стволы из неё, который растёт быстрее, чем я успеваю его закрывать. Ковровские мастерские я уже забрал под себя, только один Ковров всю прорву не осилит.
Тимофей повернулся ко мне иначе. Родственника на минуту отодвинул оружейник, и в глазах зажёгся сухой интерес промышленника.
— Сумеречную сталь необученными руками не куют, — сказал он. — Норовистый металл, жжёт обычный инструмент и обычного кузнеца. Сколько мастеров у вас на ней уже сидит?
— Достаточно, чтобы выучить ваших, — ответил я. — Я даю сталь, образцы и допуски, вы даёте руки и клеймо, которому верят без лишней пробы.
Он помолчал, перекатывая в уме цифры, которых я пока не называл.
— Пришлите бумаги с объёмами, — обронил наконец. — Считать будем на трезвую голову.
Я кивнул. Делить счастье и делить барыш — разные ремёсла, и Тимофей, похоже, владел обоими.
Уезжали уже утром, переночевав в гостевой комнате. Евгения сунула Ярославе узелок с половиной пирога, завёрнутой в холстину, и Засекина, которая в жизни не приняла бы ничего похожего на подачку, на этот раз приняла. Лошадка осталась с нами для Михаила. На обратной дороге жена долго глядела в окно и молчала, а после, не оборачиваясь, сказала:
— Спасибо, что заставил поехать.
— Я не заставлял.
— Заставил. Молча, ты на это мастер, — она помолчала. — Думала, приеду и почувствую, что они мне чужие. А вышло…
Договаривать она не стала.
— Знаю, — сказал я.
И знал я это лучше, чем ей казалось.
Михаил спал у неё на руках, сжимая во сне деревянную лошадку, которую его мать когда-то подарила грустной тётке, чтобы развеселить. Машина катила к Угрюму, где меня снова ждали новые вызовы. А эти два часа в тульском особняке я не отдал бы ни за одно завоёванное княжество.
Глава 11
Карта Содружества распласталась по столу между ними, прижатая с одного края кружкой остывшего чая, с другого — кулаком Панкратова. Бумаг вокруг развелось столько, что Синеус давно бросил их считать: сметы, выписки из полковых ведомостей, чьи-то прошлогодние рапорты с обтрёпанными углами. За тонкой перегородкой доживала вечер казарма владимирских Стрельцов, и сквозь неё просачивались обрывки чужих разговоров, скрип коек, дребезг котелка. Синеус ловил этот шум краем уха и гонял в пальцах потертую монету, перекидывая её с костяшки на костяшку.