— На гнёзда и свиту — две роты с огнемётчиками и пулемётами, низшую тварь этим перебьём легко, — ответил Пожарский, не задумавшись ни на миг. — Самого же Жнеца пехотой не взять, тут нужны маги. Шесть Магистров и Мастеров из Ордена, меньше и соваться нечего: одиночную тварь такого ранга малым числом только раздразнишь. Людей у фон Ланцберга я затребую сам. Со Стрельцами они не первый месяц ходят в рейды плечом к плечу, так что сработаемся. Точные сроки дам, когда уточню, где именно сидит Жнец. Карта показывает область, не точку. Сузим разведкой за неделю, потом ударим разом, чтобы свита не успела расползтись.
Терентьев коротко кивнул, удовлетворённый тем, что командующий отвечает цифрами и порядком действий, а не пустыми лозунгами. Из всех шестерых он один спрашивал по делу, и Синеус мысленно отметил это, не подав виду.
Огнев не сказал ни слова. Владимирский полковник весь сеанс держался в глубине своего окна, сложив руки на груди, и отключился, не обронив ни одобрения, ни возражения. Синеус пока не обольщался на его счёт.
А на следующий день ему доложили, что Огнев своей волей перекроил патрульные маршруты Владимирского полка, и перекроил их в точности по тем рекомендациям, что барон озвучил на основе карты. Василий Евгеньевич не сказал ни слова, просто сделал. И в глухой стене недоверия, которую владимирский полковник выстроил с первого дня, прошла первая настоящая трещина.
* * *
Доклад Коршунова лёг мне на стол к полудню, и по одному виду начальника разведки я понял, что спокойной недели не выйдет. Родион положил папку так, словно заранее извинялся за её содержимое.
— Срочная информация из Покровского княжества, Ваша Светлость, — произнёс он ровно, без нажима. — Там готовят убийство князя Трубецкого.
Глава 14
Я открыл папку и принялся читать. Перехваченные записки трёх бояр из разных родов, переписанные ровным писарским почерком; показания человека, которого Коршунов держал в окружении одного из заговорщиков; список закупок, в котором значился короткий, неприметный пункт. Чем дальше я читал, тем меньше мне нравилось прочитанное, и не из-за угрозы Трубецкому. Угрозы моим вассалам — дело привычное, к ним я давно приноровился. Скверным было другое. За этими записками стояло не отчаяние людей, загнанных в угол, а расчёт. И расчёт весьма неглупый.
Откинувшись в кресле, я покатал в голове очевидную версию и нащупал в ней прореху ещё до того, как дочитал. Убивать князя ради срыва присоединения было пустой затеей. Покров тянуло ко мне не одной волей Трубецкого, а простой арифметикой, которую он же сам и выложил мне неделю назад: дороги, пошлины и безопасность. Убери Трубецкого, и давление никуда не денется. Преемник его, кто бы ни сел на престол, рано или поздно притащится к тому же столу с теми же желаниями. Дилетант на этом бы и споткнулся, рассудив по-простому: убери князя, и сделка отпадёт сама. Эти трое считать умели. И выгода у них была прямая.