Пожарский откинулся на спинку стула, выгреб из кармана потёртую монету и пустил её гулять по костяшкам, перекидывая с пальца на палец. В это время он читал эту карту так, как не прочёл бы ни один кабинетный аналитик с дипломом и тремя помощниками, и всё благодаря знанию, которое брат Хродрика предпочёл бы не иметь. Логику Того-кто-за-Гранью он знал изнутри, как не научит ни один трактат, будучи на время сросшимся с чужой волей. Такое выжигается в душе намертво и не вытравливается уже ничем. Правду эту он держал при себе. Чужим, если спросят, хватит и версии попроще.

Закономерности проступали сами. Два гнезда на северо-западе сдвигались синхронно, шаг в шаг, неделя за неделей. Случайностью это быть не могло. Так ведут себя не две отдельные стаи, а две руки одного тела, и тело это сидело где-то посередине, в одной точке, скорее всего под управлением Жнеца. Тихая зона на северо-востоке Ярославля наливалась той самой обманчивой пустотой, какую он видел перед рывками орды в прошлой жизни. Не отсутствие тварей — концентрация.

Хуже всего читались водяные на Волге. Они расползались с двух участков, разом, и повадки их были новыми. Тысячу лет назад такого не водилось. Тварь училась, приспосабливалась к рекам, к броду, к течению, и эта способность учиться пугала Пожарского сильнее любого Кощея.

Он отложил монету и провёл пальцем по карте от одной отметки к другой, прослеживая почерк, который видел только он один. Тысячу лет назад твари пёрли тупо, на свет и на кровь, валили в лоб, дохли тысячами и не считались с потерями. Эти обходили гарнизоны и били по тому, что больнее всего, по логистике: по бродам, по складам, по дорогам, по узлам, на которых держалось снабжение. Так не ведёт себя зверьё. Так ведёт себя тот, кто учился у людей, перенимая ремесло войны у тех самых живых, которых пожирал.

И здесь к нему подступал его настоящий страх, не тот, что у прочих. Смерти Синеус не боялся, скорее наоборот; достойная гибель в бою была для него наградой, которой враг его и лишил, оставив бессмертным в чужом теле. Боялся он другого. Что враг поумнеет быстрее, чем он, Синеус, успеет научиться его останавливать. Что он снова не убережёт людей, как не уберёг тех трёхсот под Псковом, спустившихся за ним в катакомбы. Для берсерка, не дорожащего собственной шкурой, страшна не гибель, а бесполезность. Умереть с толком он был согласен хоть завтра. Была бы возможность…

Оттого он и горбатился третьи сутки над чужими каракулями, вместо того чтобы спать, как нормальные люди. Карта была ему не отчётом для начальства и не способом выслужиться перед братом-князем. Карта была попыткой обогнать врага на том единственном поле, где у Пожарского ещё оставалось преимущество. На поле, где счёт идёт не на силу удара, а на то, кто первым разглядел чужой замысел и успел подставить заслон, пока живые не превратились в очередной рапорт о потерях.