На освободившийся престол они подобрали подходящего человечка — некий боярин Исаковский, дальняя родня Трубецкого и один из той же троицы. Сядь он на покровский трон, и присоединение обернулось бы для него уже не потерей самостоятельности, а петлёй на шею. Я перелистнул показания и убедился до конца: все трое замараны по уши.

Незаконные заставы на дорогах, подложные подряды, откаты по крупным сделкам, а у одного, если верить бумагам, тянулось кое-что и покрупнее, прямиком на уголовную статью. Аудиторам Артёма Стремянникова хватило бы недели, чтобы вытащить всё это на свет. По Коврову я знал наверняка: там гнильё всплыло на третий день после присяги, едва чужой карандаш пробежался по тамошним книгам.

Моя власть сулила этой троице одно — захлопнутую кормушку и стылые нары на каторге. Оттого новый князь и упёрся бы против слияния насмерть, всем весом, лишь бы уберечь свою кормушку, и Покров просидел бы независимым ещё годы.

Хитрость их пряталась не в самом убийстве, и даже не в желании зарезать Трубецкого, усадив на трон ручного преемника, а после душить идею любого сближения со мной. Нет. Само убийство собирались обрядить под налёт угрюмской гвардии. Отсюда и тот невзрачный пунктик в закупках: клинки из Сумеречной стали, добытые окольными тропами, да форма, пошитая под моих бойцов. Сложить из этого картинку — труда никакого, и поверили бы ей с ходу. Дескать, Платонов вытащил из Трубецкого присягу, забрал всё, что хотел, а как покровский князь стал не нужен, перерезал ему глотку и подгрёб землю целиком. Мне за это причиталась слава соседа, который избавляется от своих вассалов, едва те отработали своё. Заговорщики же получали знамя, под которое слетятся прочие князья, давно искавшие повод прищучить меня хоть на чём.

Такой заговор глупостью уже не назовёшь.

Коршунов молча наблюдал, как я дочитываю. Закрыв папку, я положил на неё ладонь и задумался над тем, как поступить.

— Что предлагаешь? — спросил я, не поднимая глаз.

Родион помолчал, прикидывая, стоит ли произносить вслух очевидное.

— Проще всего, Ваша Светлость, убрать всех троих тихо, — проговорил он наконец, ровным голосом человека, привыкшего называть вещи своими именами. — Несчастный случай, хворь, что угодно. Через неделю в Покрове и не вспомнят. Информатору я верю: он сидит у Исаковского не первый месяц и докладывал точно ещё по двум делам. Закупку оружия мы отследили до посредника, ошибки тут нет.

— Знаю, что проще, — отозвался я. — Оттого и не стану. Тихо — это по твоей части, Коршунов. По моей выходит громко и в лицо, у каждого своё ремесло. Убери я их по-тихому, и сделаю ровно то, что они мне приписывают, только без свидетелей. Заговорщик хорош тем, что прячется, а я в прятки играть не нанимался.