Начальник разведки склонил голову, принимая ответ без споров. Спорить о таком со мной он давно отвык.

Путей было три. Тихий вариант, тот самый, что предложил Коршунов, я уже отмёл и возвращаться к нему не собирался. Второй — предупредить Трубецкого через посредника, не выходя из тени. Только такая весть взаперти не держится: о моих людях в Покрове, которых Родион выстраивал не один месяц, прознали бы и заговорщики, а уж они пустили бы мою агентуру под нож в тот же день. Третий был неудобный и прямой: приехать самому, сесть напротив и сказать как есть. Слежку он обнажал не меньше второго, зато перед будущим союзником, с глазу на глаз, а не перед теми, кому только и надо, что вычислить моих людей.

Я остановился на последнем варианте, и выбор дался мне легко. Всю прошлую жизнь меня мутило от подковёрной возни, а тут её развелось столько, что хоть лопатой выгребай. Покровский заговор был ровно из этой породы — тонкая, расчётливая, в несколько ходов пакость, где верх берёт та сторона, что искуснее лжёт и мажет ядом стилет. Играть в это по чужим правилам я не нанимался, как и затевать в ответ собственную возню. Хватало банальной правды, брошенной на стол без обиняков.

За прямой вариант выступал не один только мой норов. Был и холодный расчёт. Спаси я Трубецкого втихую, чужими руками, он бы и не узнал, что ходил по лезвию ножа, а значит, и не остался мне должен. Услуга, о которой облагодетельствованный не подозревает, не приносит ни благодарности, ни верности и пропадает впустую. Должником он делался в обратном случае. Тогда он и поймёт, чем мне обязан, и увидит не покровителя, что дёргает за ниточки втёмную, а человека, который вскрыл свои карты, хотя мог преспокойно держать их рубашкой вверх.

Голый долг ненадёжен и выдыхается за пару месяцев. Доверие устроено иначе: его не купишь и силой не возьмёшь, оно складывается медленно и стоит на честности — той, что проявлена, когда промолчать было бы куда выгоднее. А там, где доверия не хватит, своё возьмёт магическая клятва верности, которую вассалы приносят мне при присяге. Исполняет она себя сама, без надзора и принуждения. Юристам на таких клятвах поживиться нечем, оттого они их и недолюбливают

— В Покров поеду сам, — бросил я, поднимаясь. — Трубецкого не дёргай.

Коршунов ответил коротким кивком, и означал тот кивок не согласие, а понимание. Переучивать меня по части прямоты он давно бросил и приберегал силы для того, что ещё можно повернуть.

Дорогу до Покрова я знал теперь хорошо, потому что та самая каменная дорога обрывалась на границе, и дальше начинались знакомые ямы, о которых не так давно жаловался мне Трубецкой. Дворец покровского князя стоял в стороне от торговых рядов, приземистый и крепкий, без столичной показухи. Меня провели в кабинет без проволочек. Трубецкой поднялся навстречу и по его лицу было видно, что нежданный визит соседа-сюзерена он истолковал как угодно, только не верно.