Худое нервное лицо Де Монтескьё, как всегда выражало раздражительность. Барон был подданным Меровинга, хотя Арбитры формально стояли выше любых границ, и являл собой человека, откровенно полагавшего большинство окружающих идиотами. Возражал, когда я излагал механизм якоря. Ворчал о «грубой силе без изящности» после поединка с Велеславским. Кривил губы на каждом совещании. Сейчас он кивнул и прошёл мимо без единого слова.

Обижаться тут не на что. Кивок вышел другой: не снисходительный и не раздражённый, а ровный. Признающий чужие заслуги. Для человека, считавшего мир скопищем бездарностей, в пересчёте на обычные человеческие мерки — это примерно объятие с похлопыванием по спине. Я-то видел его в работе. Эфиромант осушил защитный барьер Жнеца и отрезал канал связи якоря с Хладом через эфирный план, и эта ювелирная работа компенсировала любое ворчание.

Следующим подступил Арджун Бхатт, сжавший мою ладонь обеими руками. Жилистый фитомант из Варанаси не отпускал, пока не договорил.

— Молодой человек, — Бхатт лучился такой широкой улыбкой, будто встретил родственника на чужбине, — я пришлю вам специи из моего родного края. Асафетида, чёрный кардамон, длинный перец. Настоящие, не та дрянь, которую впаривают на базарах. А ещё рецепт отвара для магических каналов после перегрузки. Вам пригодится ещё не раз, судя по тому, как вы обходитесь с собственным телом.

Я склонил голову:

— Благодарю, Арджун. Буду признателен.

— И передайте вашему алхимику, — Бхатт наконец разжал пальцы и поправил сумку на плече, — что подсушенный корень шатавари даёт вдвое больший выход при экстракции, если срезать его до первого дождя. Он разберётся.

Фитомант удалился, бормоча себе под нос что-то на хинди. Из всех Арбитров Бхатт производил самое обманчиво безвредное впечатление — рассеянный любитель пряностей с вечно перепачканными пальцами и сумкой склянок на плече, что позвякивала на каждом шагу. А ведь этот тихий человек в бою превращал корни деревьев в удавки для Бездушных, что играючи прорастали шипами сквозь панцирь Жнеца.

Откуда маркиз Висконти раздобыл безупречный костюм посреди разрушенного города, где половина жителей ночевала в промышленных ангарах, я так и не понял. Загадка, которую не стоило разгадывать. Черноволосый миланец протянул руку с длинными пальцами пианиста и обаятельно улыбнулся.

— Князь, если когда-нибудь окажетесь в Милане, — голос Энцо звучал так, будто он приглашал на воскресный обед, а не прощался после осады, — у моей семьи есть погреб, содержимому которого двести лет. Вы заслужили бутылку, которую я берегу для особого случая.