— Как ты их мотивируешь, Кузьмич? — спросил я, глядя на сварщика, который висел под потолком, колдуя над креплениями для люстры. — Дода, конечно, платит щедро, но за деньги так не работают.

Кузьмич хмыкнул, доставая из кармана мятую пачку папирос, но, вспомнив про Свету, спрятал обратно.

— Так ведь интересно, Игорь. Дода премию обещал, это да. Но мужики… они же слышат, что в городе говорят. Что Белославов строит не какой-то там кабак для жирных котов, а храм жратвы. Им, понимаешь, лестно. Говорят: «Внукам покажу, скажу, что я тут плитку клал, когда шеф ещё только начинал всех нагибать».

— Храм жратвы, — усмехнулась Света, отряхивая пыль с рукава пальто. — Звучит грубовато, но точно.

— Пойдёмте вниз, — я махнул рукой в сторону лестницы, ведущей в подвал. — Хочу посмотреть сердце.

Если зал — это лицо заведения, а кухня его руки, то подвал в моём проекте был его тайной душой. Мы спустились по бетонным ступеням. Здесь было прохладнее и тише. Шум стройки сюда долетал приглушённым гулом.

Кузьмич открыл тяжёлую герметичную дверь.

— Принимай работу, шеф. Всё как на чертежах, даже лучше. Я сам за кладкой следил, каждый блок проверял.

Мы вошли в камеру сухого вызревания мяса.

Света тихо ахнула. Это было похоже не на склад, а на пещеру горного короля. Стены от пола до потолка были выложены блоками розовой соли. Скрытая подсветка заставляла их светиться изнутри мягким янтарным светом.

Специальная климатическая установка поддерживала идеальную влажность и температуру. Соль должна была вытягивать лишнюю влагу из мяса и убивать бактерии, превращая обычную говядину в деликатес, насыщенный вкусом.

Я провёл рукой по шероховатой, тёплой на вид, но прохладной на ощупь стене.

— Кузьмич, ты волшебник, — честно сказал я. — На чертежах это выглядело скучнее.

— Старались, — буркнул прораб, явно довольный похвалой. — Тут ещё крюки будут из нержавейки, завтра привезут. И полки из дуба.

В дверном проёме столпились несколько рабочих в перепачканных робах. Они переминались с ноги на ногу, не решаясь войти в «святилище», но с любопытством поглядывая на меня. Усталые лица, въевшаяся в кожу пыль, грубые руки. Те самые люди, которые обычно остаются невидимками. Гости приходят в ресторан, восхищаются интерьером, едой, но никто не думает о тех, кто таскал мешки с цементом и дышал этой пылью.

Я повернулся к ним.

— Мужики! — голос эхом отразился от соляных стен. — Слушайте все.

Гул наверху стих, словно по команде, будто услышали меня и там.

— Вы делаете великое дело. Без этих стен, этой вентиляции и этой соли моя еда ничего не стоит. Я могу быть хоть трижды гением, но если крыша течёт, а в подвале плесень, то грош цена моему искусству.