— Гнездо, Рат, вьют, когда нет ястребов в небе, — ответил я, глядя на своё отражение. — Сейчас мне не до семьи. И не до любви.
— Ой, да ладно тебе драматизировать, — Рат откусил кусок круассана, осыпая крошками полированную поверхность. — Можно подумать, одно другому мешает. Самки любят победителей, это факт. Но они не любят, когда их держат за дур. Ты бы хоть намекнул ей, что идёшь не водку пить, а врагов крошить.
— Меньше знает — крепче спит, — отрезал я.
Я надел пальто и поправил воротник. В зеркале отразился человек, готовый к войне. Холодной и бюрократической, но от этого не менее жестокой.
— Сначала я построю Империю, Рат, — сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Такую крепость, где никто, ни один Яровой, ни один Синдикат не посмеет даже косо посмотреть на моих близких. Я выжгу вокруг себя всё поле, залью его бетоном и поставлю вышки с пулемётами.
Рат перестал жевать и посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью.
— А жить-то когда будешь, строитель? — спросил он тихо. — Бетон холодный. На нём спать жёстко.
— Позже. Сперва сделаю то, что должен. А дальше будем импровизировать.
Глава 20
Я шёл на эту встречу, ожидая увидеть совет директоров, акул бизнеса или хотя бы стаю шакалов, готовых делить добычу. Но когда двери каминного зала распахнулись, я понял, что переоценил своих «партнёров».
Посреди великолепия зала стоял длинный стол человек на двенадцать. Но занято было всего два места.
Барон Воронков сидел во главе стола, меланхолично помешивая ложечкой чай. У окна, спиной ко мне, стояла баронесса Изабелла Оври, разглядывая снежную бурю, словно это было скучное телешоу. И всё.
Ни графа Долгорукова, ни кого-либо ещё из членов Совета. Только эти двое.
Я остановился на пороге, чувствуя, как внутри закипает злость. Я знал, что они убили моих родителей. Я знал, что они продались Яровому. Но сейчас меня взбесило даже не это, а их мелочное, демонстративное неуважение. Они считали меня не игроком, а просто наглым поваром, которого пустили в господский дом через парадный вход по ошибке.
— Я просил собрать Совет, — мой голос прозвучал в тишине зала громче, чем я планировал. — Вижу, кворум нынче невелик. Остальные заняты продажей совести или просто проспали?
Воронков даже не поднял головы. Он сделал глоток чая, поморщился, словно там был клоп, и только потом соизволил посмотреть на меня.
— Оставьте свой сарказм для кухни, юноша, — лениво произнёс он. — Там он, возможно, заменяет специи. Здесь же принято соблюдать приличия.
— Приличия? — переспросил я, делая шаг вперёд. — Это когда назначают встречу и не приходят?