— Нетипичны? — переспрашиваю я.

— Ее магическая сигнатура. Хаотичная. Не регистрируется ни под одной известной классификацией. Сенсоры не могут ее считать.

Я киваю. Предположение подтверждается.

Волкова снова вызывает нас к себе в кабинет. На этот раз она не одна. Рядом стоит ее главный юрист и несколько аналитиков с толстыми папками.

— Совет вынес решение, — говорит она. — Доказательства, скопированные с флешки и подкрепленные нашими… дополнительными источниками, были признаны неоспоримыми. Дом Морозовых официально лишен статуса великого рода. Все их владения, предприятия, капиталы и активы на территории империи конфискованы и будут перераспределены между лояльными домами. Глеб Орлов и другие из Морозовской верхушки объявлены в общеимперский розыск.

Она переводит взгляд прямо на меня.

— Вы сделали… практически невозможное. Вы разрушили один из столпов, на которых держалась империя. Теперь вы не просто неудобный плебей-выскочка или временный союзник. Вы — реальная, признанная угроза для всего старого порядка. И все это прекрасно понимают.

Я молча киваю.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь, — говорит Волкова и как-то безрадостно улыбается, — готовимся к следующей битве. Морозовы повержены, но не уничтожены полностью. Орлов где-то в тени и наверняка будет мстить. Он не простит. Никогда. И его друзья из других домов теперь смотрят на нас… по-другому.

Я снова киваю, поднимаюсь, но, прежде чем выхожу из кабинета, Волкова останавливает меня.

— Ты можешь зайти сейчас к ней. Думаю, вы найдете общий язык. Минут на пятнадцать, пока по ее состоянию достаточно.

Я понимаю, о ком она.

— Спасибо, княжна.

Медицинский изолятор оказывается за двумя дверьми с магнитными замками. Пахнет антисептиком — ну, собственно, чем же еще. Девушка лежит на функциональной кровати. Повязка на голове скрывает часть лица. Глаза, те самые, что смотрели на меня сквозь стекло саркофага, теперь следят за моим приближением.

— Меня зовут Артем Серпов, — говорю я, подходя ближе. — Мы тебя вытащили.

Она медленно переводит взгляд с моего лица на мои руки, потом обратно. Ее губы шевелятся беззвучно, затем издает хриплый, сдавленный звук.

— Я… знаю. Чувствовала. Ты… другой.

Дыхание у нее неровное, пальцы рук подрагивают. Ее нить рваная в нескольких местах, обрывки дергаются, пытаясь соединиться сами с собой. Смотреть на это неприятно, даже возникает рефлекс отвести взгляд.

— Они называют нас аномалиями, — говорю я.

Она закрывает глаза на секунду, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Они… пытались переплавить. Не смогли до конца. Осталось… эхо. Много эха. Чужие голоса.