Она смотрит на нас. На наши испачканные сажей и кровью лица, на порванную, пропахшую дымом одежду. На мои руки, все еще слегка дрожащие от перенапряжения и адреналина.

— Доклад, — говорит она просто.

Я рассказываю. Кратко, сухо, можно сказать, по-военному, выжимая всю воду. О лаборатории. О рядах саркофагов. О промышленной «переплавке» людей. О красных кристаллах. О встрече с Орловым и его менталистами. О докторе Марченко. О взрывах. Тень остался в лаборатории. Аварийная изоляция сработала, дверь заблокировалась. Мы не смогли его вытащить.

Волкова берет флешку. Сжимает ее своими тонкими, ухоженными пальцами. Ее взгляд на секунду становится как будто стеклянным, пустым. Она медленно кивает, не глядя ни на кого. Затем глубоко вдыхает, как будто заново запускает в себе какой-то механизм.

— Этого более чем, — говорит она наконец, и впервые за все время нашего знакомства она как будто сдерживает жесткую ярость. — Больше чем. Системное, промышленное уничтожение людей. Конвейер. Даже для Совета, видавших виды циников, это должно перейти все мыслимые и немыслимые границы.

Слово «должно» меня настораживает. А должно ли?

Она встает, подходит к огромному окну.

— Если Тень выжил, он найдет способ выйти на связь. Он не из тех, кого легко… Если нет… значит… Идите. Отдохните. Вам нужно прийти в себя, поесть, переодеться. Я буду работать.

Мы молча выходим из кабинета. Я почти не помню, как дохожу до своей здешней квартиры, выданной ею, кажется, уже вечность назад. Падаю на кровать, не раздеваясь, и проваливаюсь в глубокий, без сновидений, сон.

Следующие несколько дней проходят в пассивном режиме, если можно так выразиться. Я порываюсь вернуться в поместье, но Волкова не отпускает, пока не приведем себя в порядок. Ее врачи тщательно обследуют меня, но не находят ничего, кроме крайнего истощения, ссадин и легкого сотрясения. Они качают головами, удивленные тем, что мы вообще выжили.

Одним утром за завтраком встречаю Грома. Чист, в свежей форме. На плече шрам, скрытый ранее под формой.

— Как Елена? — спрашиваю я.

— Врачи говорят, все в порядке. Отдыхает.

Мы с ней вскоре также пересекаемся в коридоре. Выглядит бледной.

— Спасибо, — первое, что говорит она. — За то, что вытащил.

— Это еще кто кого вытащил, — усмехаюсь я.

Она слабо улыбается.

— Предлагаю ближайшее время пожить без лабораторий. Как считаешь? Сможем договориться?

— Договоримся, — обещаю я. — А что с девушкой из саркофага? Что с ней?

— В медицинском изоляторе. Жива. Врачи выводят ее из состояния искусственной комы. Организм истощен, но показатели стабильны. И нетипичны.