Все замирают. Рабочие перестают шуметь. Иван забывает про бельчонка и хватается за оружие. Михаил ставит руку на мою спину, готовый оттолкнуть меня в укрытие.

Экипаж останавливается в десяти метрах от ворот. Из него выходит молодой человек в скромном, но безупречно сшитом мундире. Он несет в руках небольшой плоский ларец из темного дерева.

— Поместье «Черный Воронок»?

— Да, — отвечаю я, делая шаг вперед.

— Для господина Артема Серпова. По высочайшему каналу. — Он протягивает ларец. — Ответ не требуется.

Он кланяется, разворачивается и так же молча возвращается в экипаж. Кучер щелкает вожжами, и карета плавно трогается с места, скрываясь за поворотом.

Я стою с ларцом в руках. Все смотрят на меня.

— Что это? — тихо спрашивает Елена, подходя ближе.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Но пахнет дорогим деревом и вековыми традициями. И, кажется, проблемами.

Мы возвращаемся в дом, в мой кабинет. Я кладу ларец на стол. Петров, Елена и Михаил стоят вокруг.

— Может, бомба? — предполагает Петров с научным интересом. — Замаскированная под дипломатическую почту? Я читал о таких случаях…

Замочек простой, без ключа. Я нажимаю на защелку. Крышка открывается с щелчком.

Внутри на бархатной подушке лежит один-единственный предмет. Конверт. Плотный, кремового оттенка, из бумаги, которая на ощупь напоминает кожу. Он запечатан сургучом. На сургуче — оттиск. Двуглавый орел.

В кабинете повисает тишина. Слышно, как за окном щебечет птица. Та самая, которую Иван, наверное, уже внес в список подозреваемых.

— Императорская печать, — шепчет Петров, и его лицо приобретает цвет этой же бумаги. — О, великие проценты… Нас сейчас обложат таким налогом…

Елена молча смотрит на конверт, ее пальцы сжимают край стола. Мы с ней обмениваемся долгим взглядом. Все невысказанные подозрения, все обрывки разговоров о том, кто на самом деле стоял за «Прометеем» и закрывал глаза на «Переплавку», всплывают в этом молчании.

— Накрыли, — произносит она беззвучно, лишь шевеля губами.

— Или сделали предложение, от которого нельзя отказаться, — так же тихо парирую я. Или Волкова решила, что ее инструмент стал слишком острым и пора сдать его с рук на руки повыше. Ведь это она направила меня на «Прометей», она всегда знала больше, чем говорила.

Кстати, а ведь да. Теперь, когда Морозовы повержены, не стал ли я для нее следующей неудобной фигурой на шахматной доске? Что-то не приходила такая мысль раньше…

Беру конверт. Сургуч под моими пальцами ломается с хрустом. Внутри — один лист пергамента. Текст отпечатан каллиграфическим шрифтом.