Я пожал плечами:

— Ну, глядя на этот балаган, большинство думает, что у них в жизни всё хорошо. Они не кричат в студии, не дерутся на камеру, не выворачивают бельё перед публикой. И от этого становится немного легче.

Девушка нахмурилась, обдумывая сказанное мной.

— Парадокс в том, — продолжил я, — что подобная тактика работает. Люди смотрят и выдыхают. Кто-то сочувствует, кто-то смеётся. Но почти у всех наступает облегчение. Простая, даже грубая разрядка. Без особых последствий. Как после грозы: грязи по колено, зато легче дышать.

На экране снова зазвучали крики. Камера чуть дрогнула, сфокусировалась на лице женщины, перекошенном от злости, напряжённом до белых пятен на щеках. Она что-то выкрикивала, с ненавистью, с надрывом. Слова сливались в поток, но главное было не в них, а в тембре, в жестикуляции, в том, как дрожали плечи. Рядом мужчина отмахивался — не гневно, а с ленивым раздражением, словно перед ним не человек, а назойливая муха.

— В том-то и беда, — сказала Муромцева. Голос её был задумчивый, ровный, без оценки. — Что они уже не различают, где заканчивается такая передача, а где начинается их собственный вечер. И весь этот балаган, с криками и обвинениями, начинает восприниматься как норма.

Я молча кивнул, сделал глоток. Чай уже остывал, но сохранял мягкий, терпкий вкус. Поднял взгляд на окно. За стеклом серел двор, в траве лежал лёгкий туман, который будто не решался подниматься. Машина стояла неподвижно, словно забытая Утро было тихим, словно нарисованным кем-то на закрепленном за окном холсте.

— Может быть, на других каналах будет что-то… более интересное? — негромко предложил я, не отрываясь от окна. — Переключить?

— Я тебе переключу, — даже не подняв головы из-за газеты. буркнул Петр. — Ишь, раскомандовался. Сейчас начнутся утренние новости.

Я улыбнулся. Виктория чуть склонила голову, как бы соглашаясь с Петром Феликсовичем.

А на экране снова кто-то закричал, только теперь уже за кадром. И всё это, по странному совпадению, вдруг показалось не сценой из шоу, а чьим-то обычным утром.

Дядя был прав. Через несколько минут крики на экране стихли, и передачу с шумной студией сменила тёмно-синяя заставка Имперских Новостей. Лаконичный логотип, строгий музыкальный мотив, и ровный, почти без эмоций, голос диктора.

— Да там, как всегда, ничего… — начал было я, с усмешкой, но осёкся, замер с приоткрытым ртом.

Картинка с ведущим, сидевшим за столом в студии, мигнула и сменилась на съёмку с места происшествия. Камера дрожала, будто оператор только что выбежал из машины. Над горизонтом простиралась серая мгла, а на переднем плане красовался выгоревший двухэтажный особняк, стены которого почернели от копоти. Окна пустые, выбитые, вокруг были раскиданы обломки, словно ветер носил пепел до утра.