— Прошу прощения, господа, что вмешиваюсь, — я слегка поклонился. — Я мастер Григорий, прибыл по рекомендации князя Оболенского. Ищу камень для особого заказа. Но, увидев ваше затруднение, не могу промолчать.

Я протянул Боттому письмо. Он быстро пробежал его глазами, и раздражение на его лице сменилось интересом.

— Так чем же вы можете помочь нам, мастер Григорий? — спросил он с легкой иронией. — У вас свои методы работы с такими глыбами?

Пропустив его укол мимо ушей, я попросил:

— Позвольте взглянуть.

Он неохотно посторонился. Подойдя к камню, я положил на него руку — холодный, живой. Затем, достав лупу, склонился над трещиной, и мир сузился до этого микроскопического разлома. Под увеличительным стеклом проступила линия судьбы этого камня: его структура, глубина, можно сказать — напряжение кристаллической решетки вокруг.

Выпрямившись, я посмотрел на Боттома.

— Вы видите проблему. А я вижу решение. Ее можно не обходить. Ее можно возглавить.

Для этих людей, чья жизнь была вечной борьбой с несовершенством материала, это прозвучало ересью. Старый мастер с бородой, похожей на мочало, презрительно сплюнул на каменный пол. Боттом же, напротив, подался вперед.

— Объяснитесь, мастер, — его голос стал напряженным.

— Да что тут объяснять, Александр Иосифович! — не выдержал второй мастер, коренастый, с руками, похожими на два узловатых корня. — Мальчишка столичный нас уму-разуму учить вздумал! Трещина — она и есть гниль! Ее резать надо, а не… возглавлять! Да кто ты таков, чтобы указывать⁈ Мы этот камень знаем, когда ты еще мамкину сись…

Он резко замолчал, напоровшись на строгий взгляд Боттома.

Не обращая внимания на них, я попросил:

— Уголек. Пожалуйста.

Он повел подбородком, указывая подмастерью. Через мгновение в моей руке уже лежал шершавый кусок угля. Снова склонившись над камнем, я превратил его холодную, отполированную до зеркального блеска поверхность в свой холст. Шум станков, тяжелые взгляды, запах пыли — все отступило на задний план. Остались только я и камень.

— Вы видите плиту, — говорил я, пока уголь скрипел, оставляя на яшме белый, призрачный след. — А я вижу объем. Вы пытаетесь спасти плоскость, а спасать нужно душу камня. Вот.

Рука двигалась сама, легко и уверенно. Я не ломал природный рисунок, а следовал за ним, как река следует за изгибами русла. На багрово-золотом пейзаже начали проступать плавные, изогнутые контуры. На глазах глыба переставала быть бесформенным обломком скалы — из нее рождались две высокие, симметричные, почти античные по форме вазы, словно проступая из тумана.