— А ведь и вправду, ирод… сработает ведь, — прохрипел он, обращаясь не ко мне, а к самому себе.

Боттом же просто подошел и протянул мне руку. Я ответил на его крепкое рукопожатие.

— Мастер Григорий, — произнес он, и в его голосе не осталось иронии. — Я не знаю, для какого заказа вы ищете камень. Но если вам нужна моя помощь… считайте, что вся фабрика — к вашим услугам.

Боттом был очень задумчив, кажется он мысленно уже строил станок. Пока он вел меня из главного зала, шум фабрики отошел на второй план, уступив место предвкушению невозможного. Старые мастера расступались, провожая меня взглядами.

— Ну, ведите, мастер Григорий, — Боттом потер руки, его прагматичная энергия била через край. — Показывайте, какой именно осколок Уральских гор вам надобен. Лучшие наши запасы к вашим услугам.

Мы шли по коридорам, мимо стеллажей с отполированными образцами. Он явно ожидал, что я укажу на самый чистый и крупный кристалл.

— Мне нужен не безупречный камень, Александр Яковлевич, — произнес я. — Мне нужен камень с характером. С изъяном, который можно превратить в доблесть. Ведите меня туда, где вы храните то, что считаете браком. Мне нужен берилл. «Испорченный». С грязным, неправильным цветом.

Он замер с рукой на тяжелом засове.

— Странный вы человек, мастер, — покачал он головой. — Весь Петербург за чистой водой гоняется, а вам подавай болотную тину. Что ж, следуйте за мной. Поглядим на наших уродцев.

Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и мы шагнули на кладбище камней. В огромном холодном подвале в нос ударил спёртый, затхлый дух слежавшейся породы, плесени и мышиного помета. Вдоль стен тянулись грубые деревянные ящики, набитые мутными, трещиноватыми кристаллами — несбывшимися мечтами, забракованными надеждами.

— Вот, — Боттом обвел рукой это царство несовершенства. — Выбирайте, если найдете что-то по душе.

Подойдя к одному из ящиков, я погрузил руку в холодную, колючую массу. Пальцы скользили по острым, режущим граням одних кристаллов, мыльной поверхности других, шершавой корке третьих. Рука словно утонула в мертвой крупе. Кончики пальцев, натренированные тысячами часов, считывали внутреннюю структуру, плотность, малейшие вибрации. Этот — пустой. Этот — хрупкий. Этот… Внезапно они замерли, нащупав его. Он был не таким ледяным, как остальные. Чуть теплее, словно внутри него тлел уголек. Я вытащил его на свет. Неприметный, зеленовато-бурый кристалл размером с голубиное яйцо, с тусклой, маслянистой поверхностью и цветом мутной воды в заброшенном пруду.

— Этот? — Боттом удивленно вскинул бровь. — Да он же худший из всех. Грязный, как сапог гвардейца.