— Возможно, — ответил я, чувствуя, как учащается пульс. Неужели нашел? — Позвольте, мы проведем один опыт. Нам нужно окно. С ярким светом.

Заинтригованный, он провел меня в конец склада к большому, прорубленному под потолком окну. Я вынес камень в полосу холодного, прямого дневного света.

И камень проснулся. Бурая, грязная муть словно втянулась внутрь, уступив место чистому, холодному, пронзительно-зеленому цвету, как молодая хвоя после дождя.

— Любопытно… — протянул Боттом. — Но…

Он видел лишь оптический эффект. Он еще не видел чуда.

— А теперь, Александр Яковлевич, — я убрал камень от света, и он снова стал уродливым булыжником, — прошу вас, пройдемте со мной. Нам нужен мрак. И одна-единственная свеча.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, но подчинился. Мы отошли в темный угол. Боттом чиркнул кремнем, и в темноте заплясал маленький, дрожащий огонек свечи.

— Ну, показывайте ваши фокусы, колдун, — нервно усмехнулся он.

Я вошел в круг теплого, желтого света. И подставил камень свету.

Я знал, что сейчас будет. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть своими глазами, как на твоей ладони холодный зеленый цвет корчится и умирает. Сначала по глубине кристалла пробежала едва заметная дымка, словно он вздохнул. Затем по краям начал проступать робкий, розоватый оттенок, как зарево на рассвете. И потом, набирая силу, из самого сердца камня хлынул густой, багровый цвет, пожирая зелень, заливая собой всю его суть. Камень изменился, я бы даже сказал, что он истекал кровью. Горел собственным, внутренним, пульсирующим огнем. Густым цветом выдержанного вина, цветом свежей артериальной крови. Я держал в руках дистиллированную магию.

Боттом, всю жизнь говоривший с камнем на «ты», отшатнулся к стене, споткнувшись о какую-то ветошь. Он смотрел на кроваво-красный кристалл в моей руке, и его губы беззвучно шептали обрывки какой-то молитвы. Затем его рука медленно, неуверенно поднялась и осенила себя крестным знамением.

— Свят, свят, свят… — прошептал он. — Камень-оборотень…

А в моей голове, заглушая стук собственного сердца, звучало только одно слово.

Камень, названный в честь будущего наследника, который в моем мире откроют только через двадцать с лишним лет. Я держал в руках чудо.

Вот он. Идеальный символ. Твердый, как алмаз, и переменчивый, как душа самого Государя. Зеленый при ясном свете дня, когда он — реформатор. И кроваво-красный при свете свечей, когда он — воин, на плечи которого скоро ляжет тяжесть самой страшной войны.

Они искали «сердце Урала» в той яшме. Глупцы. Я держу его в руке. И теперь мне предстоит стать его первым и единственным ювелиром.