— Подготовить указ, — диктовал Александр, и его слова падали в тишину, как удары молота, кующего мою новую судьбу. — «Именным Высочайшим повелением, ввиду особых заслуг перед отечественной промышленностью, мещанину Григорию…»

Александр запнулся, и впервые за весь разговор в его взгляде появился простой человеческий вопрос.

— Григорию… как по батюшке, мастер?

Отчество. Простое слово, которого у меня не было. Пантелей… Всплыло из глубин Гришкиной памяти. Имя, которое дядька иногда поминал в пьяном угаре.

— Сирота я, Ваше Императорское Величество, — выдохнул я. — Смутно помню только, что отца Пантелеем звали.

— Итак, мещанину Григорию Пантелеевичу даруется право на ведение мануфактурной и торговой деятельности по первому купеческому разряду. Без уплаты гильдейских взносов сроком на десять лет.

Да уж… Десять лет налоговых каникул под личным патронажем царя. Не указ — инверсия. Переворот всей социальной пирамиды, совершенный ради одного человека.

— А также, — добавил император, — выдать ему личный патент на звание «Мастера точной механики и ювелирных искусств». Оный патент дает все права и привилегии, минуя цеховые уставы и регламенты. Отныне он подчиняется непосредственно Кабинету Его Величества.

Пока секретарь скрипел пером, я осознавал, что больше не мещанин, не ремесленник. Я стал явлением. Отдельным, уникальным статусом, выведенным за рамки всех правил.

Мария Фёдоровна наблюдала за этой сценой, не выказывая эмоций.

— А расходы, понесенные князем Оболенским на содействие таланту, — добавила она, ее голос сочился медом, — несомненно, будут учтены при рассмотрении его прошения о следующем чине.

Какая женщина. Откупилась от Оболенского его же собственной валютой — тщеславием. И этим тонким жестом окончательно разорвала нить, связывавшую меня с князем.

Секретарь подал бумагу на подпись. Александр взял перо, обмакнул его в мою чернильницу и поставил размашистый, летящий росчерк.

Все.

Мне даровали свободу, которую, как оказалось, никто и не отнимал.

Мне даровали право быть собой и строить свою империю, не оглядываясь на цеховых старост и княжеские капризы.

Когда за спиной закрылась тяжелая дверь, отсекая мир абсолютной власти, я застыл. Ноги стали чужими, ватными, а шум приемной отдалился, превратившись в гул прибоя. В руках — два мешка с золотом. Не верилось. Все? Вот так просто? Один указ — и ты уже не безродный мещанин, а… кто? Григорий Пантелеевич. Мастер точной механики. Захотелось рассмеяться. Идиотская, нелепая, прекрасная жизнь.

Во взгляде пожилого камердинера в ливрее с золотым шитьем, который вручил мне кошели, больше не было безразличия. Он смотрел на явление, которое еще предстоит классифицировать, и поклонился уже по-настоящему.