Ее пальцы, державшие чашку, дрогнули. Она ожидала торга, комплиментов, но никак не прямого, почти грубого вопроса, срывающего с ее затеи всю мишуру. На мгновение ее лицо утратило светскую маску, и под ней проступила простая человеческая усталость. Она поставила чашку и вздохнула.

— Вы проницательны, господин мастер. Более, чем я ожидала. Что ж… вы правы. Я действительно не просто продаю дом.

Откинувшись на спинку кресла, ее поза стала менее напряженной.

— Мое положение в Петербурге, как вы понимаете, непросто. Я иностранка. Чтобы утвердиться здесь, чтобы мой салон имел вес, мне нужно быть в самом центре. Я мечтаю о доме на Дворцовой набережной. О месте, которое могло бы соперничать с лучшими домами Парижа. Но мой супруг… — она произнесла это с легкой, горькой усмешкой, — полковник Давыдов — человек старой закалки. Солдат, а не царедворец. Он считает все это пустой блажью и наотрез отказывается покидать фамильное гнездо.

Она говорила, а я уже раскладывал ее слова по полочкам, как ювелир — камни на бархате. Красивая, стройная легенда, почти безупречная.

— Продажа этого дома, — продолжала она, — это способ поставить его перед фактом. Создать капитал для покупки нового особняка. И теперь, я полагаю, вы понимаете, почему я не могу продать его купцам? Сделка с купцом станет известна на бирже через час. Это будет скандал, унижение для моего мужа. Он никогда мне этого не простит. Мне нужен был не просто покупатель. Мне нужен был человек вашего круга… или стремящийся в него. Человек, для которого репутация — не пустой звук. Покупка вами этого дома будет воспринята как естественное желание мастера, обласканного двором, утвердить свой новый статус. Это будет светская новость, а не торгашеская сделка. Это будет тихо. И, — она посмотрела на меня в упор, и в ее взгляде была почти отчаянная мольба, — я готова заплатить за эту тишину. Заплатить, уступив в цене.

Она замолчала. Рассказ был идеален. Каждое слово на своем месте. Она давила на все нужные точки: мое тщеславие, мое стремление к статусу, мою выгоду. Любой другой на моем месте уже был бы готов подписать купчую. Но ее история была прекрасна, как идеально ограненный камень. А я, приглядевшись, видел в самой его сердцевине темное пятно — уродливое включение лжи, которое обесценивало все остальное. Отказаться от тройной цены ради «тишины»? Чушь. В этом мире за тишину не платят. Тишину покупают за гораздо большие деньги. Она врала. Или, что еще хуже, говорила лишь малую часть правды, скрывая за ней нечто, что могло стоить мне не только денег, но и головы.