Когда забрезжил рассвет, я откинулся на спинку стула. Работа была закончена. Я посмотрел на свое творение. На верстаке лежала совершенно новая вещь. Элегантная, стильная, безупречная в каждой детали. Она выглядела так, словно ее создал придворный ювелир в своей парижской мастерской. Это был мой лучший аргумент.

Я убрал все инструменты, тщательно замел следы своей ночной работы. Фибулу я положил на самый центр верстака, на чистую тряпицу. Теперь оставалось только ждать прихода заказчика.

Я сделал все, что мог, вложил в этот маленький кусочек металла все свои знания и мастерство.

Утренний свет едва пробивался сквозь мутный бычий пузырь, когда в дверь мастерской громко постучали. Раз, другой. Я вскочил. Из-за перегородки донесся пьяный стон и ругань Поликарпова. Он, шатаясь, прошел к двери, гремя засовом.

— Какого черта так рано… — начал было он, но, увидев гостей, осекся.

На пороге стоял вчерашний помещик, а рядом с ним — высокий, элегантный молодой человек в щегольском дорожном сюртуке. Его лицо выражало скуку и легкое презрение ко всему окружающему. Князь Оболенский? Он брезгливо оглядел убожество нашей мастерской.

— Ну что, дядюшка, — обратился он к помещику с ленивой усмешкой, — пропил мои деньги или все же привел свою реликвию в порядок?

Поликарпов, мгновенно протрезвев от страха и раболепия, расплылся в подобострастной улыбке. Он метнулся к верстаку, оттолкнув меня в сторону, и схватил фибулу.

— Вот, ваше сиятельство! — заискивающе провозгласил он, протягивая вещь князю. — Как велено было. Всю ночь трудился, не покладая рук, дабы угодить вашему вкусу.

Оболенский нехотя взял фибулу. Он держал ее двумя пальцами, словно боясь испачкаться. Но когда он поднес ее к глазам, скучающее выражение на его лице медленно начало меняться. Сначала на его губах застыла усмешка. Потом брови удивленно поползли вверх. Он повернул фибулу, рассматривая ее со всех сторон. Я видел, как его взгляд скользит по линиям, оценивая гравировку, контраст черни, качество полировки. Он был потрясен. Я это понял по тому, как он замер.

— Недурно, — произнес он и щелкнул застежкой. Раз. Другой. Его пальцы ощупывали микроскопический механизм, который я создал. Он снова посмотрел на фибулу, а затем перевел свой изучающий взгляд. Не на Поликарпова. На меня. Я стоял в тени, у дальней стены, опустив голову.

— Невероятно, — повторил он. — Особенно эта застежка. Я никогда не видел такого механизма. Остроумно и очень точно. Покажите мне, мастер, — обратился он к Поликарпову, но взгляда с меня не сводил, — на каком из ваших грубых инструментов вы смогли сделать такую пружину?