Я был в технологическом тупике. Я мог, конечно, вырезать из малахита какую-нибудь простую фигурку, выбрав самый прочный участок. Мог выбрать пару самых чистых алмазов и огранить их. Но это было бы… ремеслом. Халтурой. Это было бы уровнем Поликарпова, просто выполненным более аккуратно. А от меня ждали чуда.

Оболенский заходил каждый день. Он видел, что я работаю с материалом, но не видел эскизов, не видел идеи. Его нетерпение росло. На седьмой день он пришел не один. Он принес с собой бархатный футляр.

— Вот, — сказал он, открывая его. — Для вдохновения. Работа месье Дюваля. Подарок графа Зубова своей пассии.

Внутри лежала брошь. Огромный, безупречно чистый бриллиант, окруженный гирляндой из более мелких камней. Работа была технически совершенной. И абсолютно бездушной. Это была демонстрация денег. Крик: «Смотрите, какой я богатый!».

— Вот что сейчас нравится двору, — с легкой иронией сказал Оболенский. — Просто, дорого и глупо. Но если у тебя нет идей получше, придется дарить что-то подобное. И тогда мы оба будем выглядеть идиотами. Понимаешь?

Я прекрасно его понимал. Он не угрожал, ставил меня перед фактом, показал мне уровень «конкуренции» и ту пошлость, которую я должен был превзойти.

Он ушел, а я остался один, раздавленный тяжестью своего бессилия. Я в отчаянии обвел взглядом свою идеальную мастерскую. Мой взгляд скользнул по верстаку, по испорченным образцам малахита и тусклому алмазу. Затем — на книги, которые я заставил его достать для меня. Биографии, история царствования… Я взял том, посвященный делам вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, и начал машинально его листать.

Я читал о ее реальной жизни. Распорядок дня. «6 утра — подъем. 7 утра — молитва и работа с личными бумагами в кабинете. 9 утра — прием докладчиков по Ведомству учреждений…». Я читал о Смольном институте, о Воспитательном доме, о десятках больниц и приютов, которыми она управляла. Управляла лично, вникая в каждую смету и отчет.

И в этот момент меня осенило.

Я все это время пытался решить не ту задачу. Я пытался создать украшение для женщины. Но она была не просто женщиной. Она была правительницей. Администратором. Ее жизнь проходила за рабочим столом. Ее настоящие драгоценности — это ее проекты, ее учреждения, ее «дети».

Мой взгляд упал на чертежи моих собственных станков. А что является «инструментом» для императрицы? Перо. Чернила. Бумага.

Идея! Не украшение для женщины, а инструмент для правительницы.

В моей голове словно что-то щелкнуло. Все части головоломки встали на свои места. Письменный прибор! Строгий, практичный, но при этом — абсолютное произведение искусства. Вещь, которая будет лежать на ее рабочем столе. Вещь, которую она будет видеть и трогать каждый день. Вещь, которая будет говорить об уважении к ее труду. Это было идеальное попадание.