Затем начался главный этап: ювелирные «магазейны». Представляясь «помощником знатного господина, желающего сделать заказ», я получал доступ к лучшим сокровищам, которые приказчики в напудренных париках выкладывали на бархат.

Я смотрел, анализировал, и чем больше видел, тем отчетливее понимал, что технический уровень высочайший. Безупречная пайка, идеальная полировка. Французская школа Дюваля, швейцарская точность Дюбуа. Но, Господи, какая же это была тоска.

Все было до тошноты одинаковым, бездушным — рабским копированием парижских мод. Огромные, кричащие камни, задавленные тоннами золота. Тяжеловесные, аляповатые парюры, серьги размером со сливу, диадемы, похожие на канделябры. Все это кричало об одном — о деньгах. Громко. Безвкусно. Словно я попал на выставку тщеславия. Они все делают одно и то же. А я могу иначе. Моя сила в том, чтобы вложить в вещь смысл, а не тупо впихнуть камень покрупнее.

Мы вышли из последней лавки, принадлежавшей самому Дювалю. Голова была забита анализом увиденного. Я щурился от яркого осеннего солнца, когда мимо, с легким перестуком копыт, проехала открытая коляска.

В ней сидела графиня Аглая де Грамон.

Солнце играло в ее темных волосах, уложенных в высокую прическу. На ней было простое светлое платье, без единого украшения, кроме маленькой камеи на шее. О чем-то говоря со своей спутницей, она смеялась, чуть склонив голову. Она не видела меня. Девушка парила над толпой, дышала другим воздухом.

И в этот миг меня разорвало надвое.

Одна часть, старый циник Анатолий Звягинцев, отреагировала по-деловому. Так вот как выглядит идеальный камень… Чистота линий. Пропорции. Ни одного изъяна. Природный шедевр. Любая из тех побрякушек, что я только что видел у Дюваля, на ней будет смотреться как клеймо.

А другая… Тело семнадцатилетнего Гришки взбунтовалось. Сердце упало куда-то вниз и тут же забилось как умалишенное. В горле мгновенно пересохло.

Коляска скрылась за поворотом, и наваждение схлынуло. Я остался стоять посреди шумного проспекта, и пропасть между миром, в котором жила она, и моей клеткой стала почти осязаемой. Да что ж такое? Почему на эту девушку такая реакция?

Стряхнув наваждение, я резко развернулся.

— Идем дальше, — бросил я Прошке, ловя его любопытный взгляд. — Показывай, где у вас тут настоящее богатство живет.

Он кивнул, и мы свернули с шумного Невского на Миллионную, а затем на Морскую. Мир изменился. Грохот телег уступил место мягкому цокоту копыт породистых лошадей, воздух стал чище, а запахи — тоньше. Вместо тесно прижатых друг к другу лавок и доходных домов выросли строгие особняки, глядящие на мир широкими, зеркальными окнами. Здесь обитали деньги. Старые, новые, шальные.