Я был дорогой игрушкой. И Оболенский никогда, ни за какие деньги, не отпустит ее. Выкупить себя? Он просто посмеется мне в лицо.

Значит, нужно сделать так, чтобы он сам захотел меня вышвырнуть.

Я сел за верстак и уставился на свои штихели. Мысль была интересной. Быть активом — ловушка. Хорошо. А ему понравится, если его любимая игрушка начнет кусаться, перестанет быть активом и станет проблемой? Головной болью. Скандалом. Таким, от которого спешат избавиться, пока не стало слишком поздно. Нет, это не то, нужно придумать что-то иное. Вредить Оболенскому не надо, пусть он будет моим союзником в клиентом. Не надо плодить врагов. Что-то мне подсказывает, что их у меня будет достаточно.

Вечером, когда я прикидывал за верстаком первые шаги своего плана, дверь распахнулась без стука. В мастерскую ворвался Оболенский, принеся с собой такую бурную энергию, что в комнате, казалось, стало светлее. Он был доволен, он был перевозбужденным.

— Триумф, Григорий! Полный триумф! — Он рассмеялся — громко, от души, как я никогда его не слышал. — Ты бы это видел! Она в восторге! Весь вечер только о нем и судачили! Сказала, что это лучший подарок в ее жизни! Лучший! Ты понимаешь⁈

Он замер передо мной, его глаза лихорадочно блестели. В них плескалось ожидание ответной радости, благодарности — чего угодно. Но на фоне принятого решения, я не разделял его восторг.

— И… это все, ваше сиятельство? — спросил я.

В пылу своего счастья он, кажется, даже не заметил иронии в моем голосе.

— А чего ты еще хотел? — Он с силой хлопнул меня по плечу. — Она передала тебе свою личную благодарность! И вот, — он бросил на верстак еще один тугой кошель, — Ты теперь самый модный мастер в Петербурге! Готовься, скоро от заказов отбоя не будет! Мы озолотимся!

Я смотрел на кошель, потом на его сияющее лицо. Разочарование было острым. Честно говоря, я ждал не новых заказов, а какого-то поступка. Хотелось, чтобы Петр сказал мне что между нами нет никаких обязательств и я волен выбирать свою судьбу. Не знаю что на меня нашло. Такое ощущение, что гормоны мальчишки играют. Конечно же Оболенский не скажет такого. Это будет глупо с его стороны. Значит надо воплощать в жизнь свой план по обретению свободы — нужно спровоцировать его на это.

Я молчал. Оболенский сбился, видимо на моей физиономии все было написано. Его улыбка медленно угасла. Он нахмурился, вглядываясь в мое лицо.

— Ты чего кислый? Не рад?

— Я благодарен, ваше сиятельство, — ответил я. — За вашу щедрость.

Что-то в моем тоне заставило его замолчать. Он как-то странно на меня посмотрел, будто хотел что-то сказать, но не решался.